снега; в погоне за соболем удаляется все глубже и глубже в тайгу, пока у него не выйдет вся провизия. Благодаря этому, обратный путь, иногда в течении двух-трех дней, орочу почти всегда приходится совершать без провизии. Впрочем, орочи нашли очень оригинальный, хотя и едва ли достигающий своей цели выход из такого неудобного положения: они стараются возможно больше есть пред отправлением на охоту. Г. Маргаритову указывали, например, одного ороча, который чрезвычайно много ел пред отправлением на промысел, но зато уже в тайгу с собой совсем ничего не брал и ходил там обыкновенно с пустым желудком дней 6-7 подряд.
Охотится ороч в тайге, главным образом, за соболем; при случае не упускает он, однако, случая поохотиться и за другим зверьем, попадающимся ему на пути: за лисицей, выдрой, кабаргой и белкой, а изредка и за лосем, медведем, нерпами и сивучем, но особенно за кабаргой, водящейся в изобилии в районе расположения орочонских селений и дающей ему «струю», т. е. мускус, охотно покупаемый у этих бродячих охотников не только маньчжурами и китайцами, но зачастую и русскими купцами.
Оригинальные верования существуют у орочей во время охоты на нерп и сивучей. Так, например, весной, когда, по уверению ороча, убитые нерпы и сивучи не тонут, орочи охотятся за ними на лодках. Нерпы или сивучи, бьются ружьем и, по обычаю, являются общим достоянием всех орочей, находящихся в лодке. В другое время года орочи подкрадываются ночью к сонным нерпам и сивучам на лодках же («оморочках») и бьют их острогой. Однако же, ни один ороч никогда не убивает спящего животного. Приблизившись к нему, ороч направляет в него острогу, в то же время стуком или криком будит его, и как только животное пошевелится, ороч тотчас же вонзает в него острогу.
По уверениям орочей, пушной и вообще зверовой промысел, в силу таежных передряг, год от году ухудшается; даже такие животные, — говорят они, — как нерпа и сивуч, пользующиеся более устойчивой жизненной средой, именно — морем, и те, как говорят орочи, уменьшаются в численности. Один вид нерп, именно белый, за последнее время вовсе исчез из окрестностей Императорской Гавани, и здесь осталась только пятнистая нерпа. Что же касается наземных животных, то они уменьшаются еще в большей степени, благодаря частым палам, неравномерно снежным зимам, обмелению рек и т. п.
Все эти невзгоды, по убеждению орочей, проявились у них с появлением в их местах европейцев и, в частности, — русских. Даже такое явление, как гром, — уверяют они, — они услышали впервые лишь тогда, когда узнали русских.
Признавая, с своей стороны, уменьшение соболей и вообще таежной живности фактом, находящимся в связи с появлением европейцев в пределах Императорской Гавани, почтенный исследователь считает главной причиной этого таежные пожары, уничтожающие не только логовища и излюбленные места животных, но и самих животным, и которые в сильных размерах, иногда на несколько десятков верст в длину и ширину, начали происходить именно с появлением в тайге европейцев, не дорожащих богатствами тайги и обходящихся с огнем не так осторожно, как ороч, которому в тайге приходится питаться, одеваться и коротать свою обездоленную жизнь.
По собранным им, например, сведениям, пушной и вообще зверовой промысел среди орочей за последние годы может быть выражен в следующих цифрах: самый лучший, т. е. вполне здоровый и рьяный охотник бьет в год соболей до семидесяти, лисиц — до тридцати и других животных — до 75 штук. Охотник средней руки бьет соболей до сорока, лисиц — до пятнадцати и других животных — до пятидесяти штук; и, наконец, ленивый или дряхлый охотник бьет соболей до десяти и прочих животных до двадцати штук; да и эта добыча является, впрочем, лишь делом счастливого случая.
Вторым, по важности, промыслом после пушного является рыболовство, имеющее целью добычу и приготовление главного жизненного продукта орочей, юколы, или иначе — сушено-копченой рыбы. Для юколы употребляется по преимуществу кета и горбуша, как потому, что из всех сортов рыбы, добываемой орочами, эти сорта отличаются наибольшей мясистостью и малокостистостью, так и потому, что кета и горбуша всегда в определенное время года большими стадами собираются у устьев рек и входят в них для метания икры и, следовательно, удобны для улова их массами, так еще и потому, что метание икры кетой и горбушей совпадает как раз с таким временем года, когда орочи не заняты своим зверовым промыслом и, следовательно, для них более всего удобно и возможно уделять больше времени для заготовления из них юколы. Ловят орочи рыбу неводами, сетями, острогами, удочками, крючками и т. д., — чем придется.
Продукты пушного, вообще зверового и рыбного промыслов идут у орочей частью на жизненную потребу их самих, частью на покупку других необходимых вещей у приезжающих к ним купцов. Торговля ведется почти исключительно меновая и только в редких случаях можно встретить, что ороч за свои товары просит денег; в большинстве же случаев, он меняет их на необходимые для себя предметы: табак, чай, порох, свинец, крупу, металлическую посуду, материи, различного рода украшения: серьги, пуговицы, ожерелья и т. п.
Цену своей пушнины ороч знает и довольно верно определяет стоимость её в рублях[149]; но зато он не знает цены предлагаемых ему товаров, что ведет к злоупотреблениям со стороны приезжих купцов.
Нужно иметь при этом в виду, что сами орочи никуда не возят своих товаров. Единственным исключением во время пребывания среди них г. Маргаритова, являлся только один ороч, по инициативе русских властей сделавшийся самостоятельным купцом. Этот купец не только возит свою пушнину в Николаевск (в устье Амура), но пред отправлением скупает ее и у других орочей. Обыкновенно же купцы с Амура сами приезжают сюда, хотя подобные путешествия в уединенные среди дремучей тайги поселения орочей и совершаются ими с огромным трудом и лишениями, в виду того, что сухопутное сообщение между Амуром и Императорской Гаванью, вследствие непроходимых гор и тайги, возможно только зимой, когда все реки покрываются льдом. Но и в этом случае сообщение должно производиться на собаках, запряженных в нарты. Вовсе остальное время орочи почти совершенно отрезаны от всего внешнего мира. Но как трудно проникнуть к ним даже зимой, можно видеть хотя бы из следующего неприкрашенного рассказа чиновника, (командированного в начале текущего (1897) года в бассейн р. Има для производства переписи среди орочон), о тех лишениях, которым ему пришлось подвергнуть себя на этом пути. «Путь наш, — рассказывает он, между прочим, в одной из
