местных газет, — был совершен по руслу рек и ручьев, причем, выйдя из Графской 26 января, после громадной пурги, экспедиция должна была на протяжении первых 85 верст прокладывать нартовый путь по заносам. Затем по водоразделу с Има на Баку без пути месила 3½ фут. снег на протяжении 67 верст и, наконец, последние 83 версты, в низовьях Баку, опять без всякого следа, по сырому весеннему снегу и по воде вскрывшихся горных ручьев. Не рассчитывая, отправляясь из Владивостока, — продолжает дальше рассказчик, — идти пешком, я был одет для поездки в тяжелую кухлянку и валенки, но последние скоро вынужден был заменить унтами, а первая развила столь сильную крапивную лихорадку, что не имея возможности омываться в холоде орочонских юрт, дабы избавиться от мучительной сыпи, я заставлял объездчика каждые четыре версты выскабливать перочинным ножом свою больную спину... Дождь 28 февраля, сделав снег мягким и мокрым и вскрыв ручьи, заставил некоторые места проходить лишь по ночному морозцу. Такие переходы столь трудны, что, при условии розыска обходов, прорубания береговых зарослей, мятья лыжами дороги для нарт и, наконец, самого их протаскивания местами можно было двигаться час лишь по 33 сажени... В общем же в 1 час экспедиция проходила от 2 до 3 верст, а в сутки — от 10 до 13 верст! После больших переходов в мягкой обуви, кроме водяных пузырей, подошва становилась столь болезненной, что ступать на нее было невыносимо и, дабы продолжать движение на следующий день, ее приходилось натирать манзовской водкой; но мучительнее всего было мешение глубокого мокрого снега; однажды, дошедши до полного изнеможения, я был положен в нарты и так меня везли до бивуака — холодного орочонского балагана-юрты... Под конец экспедиции зимний костюм, плотно пригнанный во Владивостоке, потребовал тугого ремня и висел мешком, а общее изнурение было столь велико, что последние 89 верст пришлось идти на лыжах и от неуменья ими пользоваться — люди падали во весь рост то вперед, то назад». В результате — ноги путешественника не выдержали такой непосильной работы и 2-недельная ходьба в мокрой до колен обуви и падение с лыж развили в сочленениях стоп обеих ног ревматизм и разрывы мелких сосудов. Из других же членов экспедиции — у объездчика от постоянного пребывания в шапке заболели волосы, а от постоянного пользования консервами, объездчик, орочон и манза заболели общераспространенной орочонской болезнью — слепотой...
После этого неудивительно, что эти бедные полудикари, отрезанные от всего внешнего мира обираются и эксплуатируются самым бесцеремонным образом наезжающими к ним зимой купцами, по преимуществу гольдами и манзами. В свою очередь, и эти последние так ведут себя здесь, вдали от всякого контроля русских властей, что орочи положительно трепещут пред ними.
Хроника орочонской жизни знает не один случай жестокого обращения и самой беззастенчивой эксплуатации орочей этими наезжими купцами-инородцами. Так, по словам г. Маргаритова наезжающие сюда купцы манзы или гольды безапелляционно требуют корму для своих собак, не обращая решительно никакого внимания на то, есть ли у несчастного ороча лишняя юкола, или нет. Бывают случаи, что для собак отбирают у ороча весь запас юколы, и семья ороча остается без куска провизии. Исследователю самому пришлось видеть на р. Тундже, в с. Осько, одного купца-манзу, который целое лето бесплатно живет у ороча и подчас еще колотит его за леность. Путешественник выражает, впрочем, надежду, что скоро, настанет время, когда орочи уразумеют свою правоту и избавятся от этих пиявок-дармоедов, высасывающих из них последние соки. Дождутся ли, однако, орочи наступления такого времени: угасание их идет чрезвычайно быстрыми шагами...
Есть уже, однако, и среди орочей свой купец, — это старшина селений, разбросанных на рр. Ходэ, Уй и Май, — известный «Ванька Кузнец». Несколько лет назад, когда орочи, выведенные из терпения, жаловались на притеснителя, гольда Нова, жившего в Императорской Гавани и эксплуатировавшего орочей, скупая у них за бесценок, а иногда и отбирая силой соболей, — русская администрация вытеснила этого тунеядца и дабы избавить орочей от других, могущих заступить его место, решила, что лучше образовать купца из среды самих орочей, дав ему кое-какие наставления. Выбор пал на «Ваньку-Кузнеца» и оказался весьма удачным. Это, но словам очевидца, человек энергичный, толковый и мало придерживающийся старинных орочонских предрассудков. Дело сначала шло хорошо; жаль только, прибавляет путешественник, что Ванька слишком скоро понял суть торговых операций и уже к концу третьего года сделался кулаком не хуже тех, которые были раньше. Так, он вошел в сделку с теми купцами, которые раньше сами приезжали к орочам, кредитуется у них товарами и в то же время с самым плачевным видом сообщает своим землякам о наступивших, будто бы, тяжелых временах, страшном падении цен на пушнину и подъеме цен нужных им товаров. Очевидец, сообщающий об этом, добавляет, что из беседы с орочами можно было понять, что «Ванька» многое извращает пред глазами орочей о жизни в Николаевске, о поездке туда и тем самым предотвращает желание других орочей ездить самим с пушниной в Николаевск. В видах же сохранения в секрете цен на товары он бывает очень недоволен, когда какой-либо посторонний человек, могущий разоблачить его секрет, появляется среди орочей.
Впрочем, по замечанию автора, Ванька хорош тем, что, как человек бывалый, несколько познакомившийся с бытом русских, он часто заступается за обиженных, подает советы неумелым, помогает бедным и научает их многому хорошему; жаль только, что из коммерческих расчетов он оберегает всех орочей от влияния посторонних, от которых сами орочи могли бы тоже чему-нибудь научиться. Для того, чтобы Ванька, как человек торговый, был вполне полезен для своих сородичей, следовало бы препятствовать ему злоупотреблять своими знаниями и взглядами ради торговых целей и для этого, по мнению его, следовало бы выставить ему конкурентов из среды орочей же.
Орочи, по дальнейшим описаниям, представляют собой замечательно неразвитое племя. Уровень развития их крайне низок, область их интересов необыкновенно сужена, сосредоточиваясь исключительно на удовлетворении самых элементарных потребностей. Благодаря этому, и память является наименее развитой у них способностью; способность запоминания не превышает, например, пяти-шести лет. Никто не знает даже своих лет; даже матери, если их детям прошло более пяти лет, отказываются уже от определения их возраста. По отзывам путешественников, только наиболее выдающиеся факты, совершившиеся перед их глазами и особенно заинтересовавшие их, остаются более или менее долгое время у них в памяти. Но и в этом случае они помнят не годы их возникновения, а самые факты.
Так, например, орочи помнят не год, а факт
