тому месту, где исчез когда-то их сын. Сели они на берегу моря, горько заплакали и просили Андури помочь им в их горе.
Вдруг, откуда ни возьмись, на торчащих из-под воды камнях, в нескольких саженях от берега появился Тэму в образе большего человека с длинной и белой бородой. Увидев стариков, он спросил их, чего они так жалобно плачут? Старик рассказал. Тогда Тэму объявил, что молодой ороч находится у него, и если старик хочет видеть своего сына, то пусть в течении предстоящей ночи сделает на берегу юрту, и сын явится к нему туда. К концу ночи юрта была готова, как ни трудно было хилому старику справиться с этой работой: желание увидеть сына заставило его, однако, преодолеть все препятствия. Утомленный нелегкой работой, старик под утро прилег и хотел хоть немного уснуть, как вдруг дверь поднялась, и к его ногам упала зыбка, обернутая материей и крепко стянутая ремнем. Старик развернул материю, развязал ремень, отбросил покрывало и увидел в зыбке маленького орочонка, как раз такого, каким был его сын, когда он был еще младенцем. Обрадовался старик и показал старухе. Она сразу признала в орочонке своего сына и начала кормить его рыбьим жиром. Мальчик рос не по дням, а по часам и два года спустя стал снова таким же, каким был раньше. По соображениям орочей, молодой ороч, отправившись с отцом промышлять нерп, по ошибке погнался не за нерпой, а за рыбой «касаткой», в пасти которой, по их убеждению, находится жилище Тэму.
Из всех трех божеств, которым поклоняются орочи, только один Андури, по их верованиям, не видим простому смертному.
Видеть его может, будто бы, только шаман, — а их довольно много среди орочей и мужеского и женского пола, — т. е. такой ороч, который может довести себя посредством истязаний до нервного притупления чувств; но и у шамана, видевшего в этом состоянии Андури, остаются впоследствии в памяти, по приведении его в чувство, лишь смутное представление о величии этого божества и несколько изречений, сказанных ему самим Андури с целью сообщения их людям. На этом последнем веровании и основано все то громадное влияние, которым пользуются шаманы среди своих невежественных соплеменников.
Шаманство сильно распространено в среде орочей.
«Ранним утром или поздним вечером, когда вся природа погружается в раздумье о предстоящих и прошедших прозябаниях рассказывает исследователь, «шаман, погруженный в раздумье, мало-помалу отделяется своими мыслями от всех житейских невзгод, все окружающее становится ему мерзким, а какое-то внутреннее чувство, прирожденное ему, как человеку, шепчет ему, что есть что-то и где-то, что выше всего земного и выше его самого. В таком раздумье шаман, мало-помалу, перестает удовлетворяться только мыслью о всем возвышенном», у него является потребность не только умом, но и телом вознестись до того, что в его мыслях кажется ему более достойным, чем все земное. Как человек грубый, дикий, шаман-ороч и мысли свои выражает в грубой форме, — в форме шаманства.
На постоянно дымящемся в юрте очаге шаман зажигает особого рода траву, дым от которой распространяется по всей юрте. Одевшись соответствующим образом, он становится с внутренней стороны дверей и полузакрывает глаза, дабы не развлекать своего зрения и иметь большую возможность сосредоточиться на одной мысли. Несколькими ударами в бубен он возвещает окружающим о начале шаманства. Сначала он под аккомпанемент бубна и в такт ему лепечет что-то непонятное, бормочет и шипит. Затем, мало-помалу, он все более и более возбуждается. Удары в бубен становятся чаще и сильнее, шепот понемногу переходит в заунывное завывание, наконец, он начинает кружиться вокруг очага, сотрясая весь корпус, отчего навешанные на нем побрякушки производят невероятную трескотню, шум и гам. По мере того, как он входит в пафос, все сильнее и сильнее слышатся его дикие завывания, сильнее и чаще оглашаются стены юрты ударами в бубен; вокруг стоит такой адский шум, что «даже верст за пять по тайге можно слышать, что шаман зашаманил». Сделав несколько таких головокружительных кругов, шаман внезапно останавливается у двери, страшно воет, бьет себя вальком по голове и животу и затем вновь начинает свой бешенный танец вокруг очага.
Побесновавшись таким образом час-полтора, шаман представляет уже для зрителя ужасное, отвратительное зрелище: его лицо сильно искажается, глаза становятся страшными, пот градом льется с него. В то же время из его уст вырываются отрывистые, но сильные, наводящие ужас на непривычного человека завывания. Наконец, шаман внезапно останавливается, бросает бубен в угол юрты, снова бьет себя вальком по голове и в изнеможении кидается на нары.
Все домашние оберегают теперь его покой и только на другой день узнают от него, не сообщил ли ему чего накануне Андури.
Шаманство нередко кончается очень плохо для шаманов: нервная система их окончательно расстраивается, и нередки случаи, когда шаманы впадают в помешательство.
Это не останавливает, однако, орочей от шаманства; притом же выгоды, сопряженные с ним, перевешивают в ороче всякие другие соображения. Шаман занимает очень почетное и влиятельное положение среди своих соплеменников. В большинстве — это наиболее способные и хитрые из этого несчастного племени. Большей частью, глядя по обстоятельствам, на другой день после шаманства, шаман хранит угрюмое молчание на все вопросы, задаваемые ему нетерпеливыми и любопытными соотечественниками и лишь с большой осторожностью и наружной неохотой дает им ответы в виде неопределенных и двусмысленных изречений, подлежащих самому разноречивому толкованию. При таких условиях чем хитрее и умнее шаман, тем большей верой пользуется он среди орочей, прибегающих к нему во всех невзгодах, посещающих их.
Многие шаманы, благодаря этому, становятся настоящими тунеядцами, без зазрения совести обирающими и эксплуатирующими своих сородичей. Однако же, таких шаманов не особенно много в среде самих орочей; главным образом кадры профессиональных шаманов пополняются из среды амурских гольдов.
Посетителям орочей, обитающих в Императорской Гавани, уже при самом поверхностном ознакомлении с орочонскими селениями не может не броситься в глаза значительный перевес мужского элемента над женским. В действительности так оно и есть: недостаток женщин среди орочей настолько ощутителен, что многие из них до глубокой старости остаются неженатыми. Неравномерность в распределении полов увеличивается еще благодаря существующему среди орочей обычаю многоженства: здесь не редкость, поэтому видеть наряду с целым рядом бессемейных орочей — орочей многоженцев, имеющих до четырех и более жен. Большей частью, это бывает у тех, которым вторая и последующие жены достаются от умерших братьев, так как, по местным обычаям, жена старшего брата переходит по смерти его к младшему и т. д.
Зачастую это влечет, конечно, к драматическим положениям
