в тех, например, нередких случаях, когда вдовы достаются в жены чуть не грудным младенцам, что случается весьма нередко; такие браки являются роковыми для обеих сторон и, все-таки, несмотря на массу печальных драм, порожденных этим обычаем, орочоны не перестают упорно и крепко придерживаться его.
Впрочем, в вопросе о браке орочоны не придают никакого значения соображениям нравственного или религиозного свойства. Брак, по понятиям орочонов, сделка чисто гражданская, вернее даже — торговая, коммерческая. Взаимная склонность бракосочетающихся, интересы будущей семьи, самый возраст вступающих в брак — здесь совершенно ни при чем. Все сводится к сумме калыма (выкупа), устанавливаемого родителями или опекунами брачующихся. Отец может продать свою дочь чуть ли не с колыбели. С другой стороны, богатый ороч, нуждающийся в работнице, может купить для своего малолетнего сына жену преклонного возраста. О протесте со стороны непосредственно заинтересованных в предстоящем браке лиц не может быть, конечно, и речи.
В упорном труде, ни на минуту не покладая рук, то в сопряженной с опасностями для жизни охоте за соболями в дремучей тайге, то в чреватой опасностями для здоровья охоте за нерпами в бурливом Северо-Японском море, у негостеприимных берегов Императорской Гавани, проводит ороч всю свою жизнь до могилы с того момента, как только он выходит из отроческого возраста и становится дееспособным орочем. Вечно полуголодный, всегда полузамерзший, почти постоянно промокший насквозь, — так проводит он все свои дни. Не слышно в орочонской семье и деревне ни смеха, ни песен, ни плясок. Никаких — ни своих, ни тем более христианских — празднеств и развлечений орочи не знают. Тускло, заунывно, неприютно путешественнику в орочонской деревушке, затерявшейся в безбрежной, неприветливой, то как могила молчаливой, то как бурное море шумливой тайге, оглашаемой лишь по ночам леденящим кровь воем орочонских собак, да изредка заунывным завыванием шамана.
И лишь один только раз в год оживляется орочонское поселение: (именно в начале второй половины зимы, когда охота за соболем прекращается), — это во время знаменитого медвежьего праздника, свято чествуемого на далеком Востоке даже у стоящих на самой низкой ступени человеческого развития, можно сказать — на границе человечества, сахалинских айнов, «пещерных людей», о которых мне уже приходилось вскользь упоминать в другом месте.
Как и у айнов, медвежий праздник у орочей — торжество всенародное, общественное и публичное, совершаемое только один раз в зиму.
Орочи в оморочках
К назначенному для торжества дню съезжаются все орочи, желающие участвовать в нем. После продолжительных церемоний, длящихся обыкновенно несколько дней, специально откормленного для этого случая ручного медведя привязывают к столбу или дереву и делают мишенью для стрельбы в цель. Убитого медведя (убивают его обыкновенно не сразу) режут на части и раздают разбившимся на группы орочонам. Повсюду на открытом воздухе разводятся костры для поджаривания медвежьего мяса на вертелах; орочи живописными группами рассаживаются в отдельные кружки, и начинается трапеза.
Сколько бы ни было участников в этом торжестве, орочи всегда стараются так, чтобы каждому досталось хоть понемногу.
После трапезы орочи расходятся по домам, и снова затихают орочонские села, снова наступают длинные, тусклые, серые будни, и только немолчная тайга нарушает окрестную тишину.
XXV. Экскурсия на каторгу
I. В пути
Предполагая покинуть — и, быть может, навсегда — Уссурийский край, я в начале осени решил съездить за 240 верст от Владивостока в лагерь «Новоселье», месторасположение «железнодорожных каторжных команд», познакомиться с которыми раньше, в течении моего трехлетнего пребывания в крае, мне все как-то не удавалось.
Заручившись разрешением начальника каторги (он же инспектор по тюремной части при приамурском генерал-губернаторе) посетить «каторжные команды», а равно и бесплатным билетом на проезд по Уссурийской железной дороге до ст. Никольской, я в одно прекрасное августовское утро выехал из Владивостока рабочим поездом Уссурийской железной дороги.
В описываемое время пассажирское и товарное движение по Уссурийской железной дороге еще не было открыто, так как верхнее строение пути еще не было окончательно готово, путь был забалластирован на расстоянии всего нескольких десятков верст от Владивостока, и самая укладка рельсов была едва доведена до ст. Никольской. Официальное открытие так наз. «временного движения» предполагалось лишь спустя два-три месяца. Само собой разумеется, поезда (рабочие, балластные и служебные) крейсировали еще в высшей степени неправильно, стояли иногда по целым часам на пути, а иногда и вовсе возвращались обратно на станцию отправления, часто сходили с рельсов[150]. что, впрочем, не грозило большой опасностью в виду медленного хода поездов. Вагонов или каких-нибудь других приспособлений, которые защищали бы от непогоды публику, бесплатно допущенную к пользованию железной дорогой, никаких еще не было; в дороге, стало-быть, предстояло испытать немало мытарств, препятствий и затруднений, — тем не менее, я решился прибегнуть к услугам строящейся еще железной дороги, имея на то особые причины.
Для того, чтобы читатели поняли, почему я предпочел сомнительные выгоды переезда по строящейся еще железной дороге, я должен сказать несколько слов о существующих способах сообщения Владивостока с краем. Владивосток, как известно, является крайним на юге пунктом Восточной Сибири и расположен на южной оконечности полуострова, омываемого на юго-востоке — Уссурийским заливом Японского моря и на юго-западе — Амурским заливом, в который у основания полуострова впадает р. Суйфун, одна из немногих судоходных рек в крае. Сообщение Владивостока с краем поддерживается или субсидированным правительством частным пароходством по Амурскому заливу и далее по Суйфуну до ст. Раздольное, или же почтовым трактом, пролегающим по берегу Амурского залива. Говорить о преимуществах того или другого способа передвижения вряд ли возможно, так как оба одинаково неудобны, опасны и рискованны. Желающему ехать на пароходе нужно выехать из Владивостока в 7 ч. утра на небольшом морском пароходе «Новик», который доходит по Амурскому заливу до устья р. Суйфун. Здесь — первое и небезопасное приключение. Винтовое мореходное судно, особенно при свежем волнении, останавливается обыкновенно довольно далеко от устья реки в ожидании речного двухколесного судна «Пионер», долженствующего принять груз и пассажиров. При свежем ветре «Пионер» не решается подойти к «Новику» и пассажирам, volens-nolens, приходится, соблюдая возможную эквилибристическую ловкость, в открытом заливе, скакать в ялики, шлюпки и китайские шаланды, без устали танцующие и подпрыгивающие на волнах расходившегося залива, и переправляться на них далее к «Пионеру». Наконец, вы доехали не без опасности для жизни и риска для здоровья и уселись на «Пионер», — микроскопическое речное судно, лишенное даже примитивных удобств и приспособлений для пассажиров.
