3 часов дня мы доехали до первой крупной пассажирской станции «Надеждинской», где я рассчитывал пробыть несколько суток, прежде чем пуститься в дальнейший путь. Меня интересовал ход приготовлений к предстоящему открытию «временного движения», ожидавшемуся в ноябре, и я решил остановиться здесь на некоторое время. Тихо, бесшумно подошел паровоз к бревенчатому, вчерне отделанному перрону вокзала, лишенного еще и окон и дверей, и спустя десять минут я уже приближался к расположенной в полуверсте от него «казарме», предназначенной для дорожных мастеров и кондукторских бригад, а пока занимаемой начальником дистанции, инженером г. П.
Я попал сюда весьма неудачно. Все время дождь лил точно из ведра. Ручьи все разлились и совсем затопили окрестности. Все работы были, понятно, прекращены, да и сделанные уже к тому времени были во многих местах значительно повреждены. Бедный инженер г. П. разрывался на части и не знал, куда прежде направиться: в одном месте размыло насыпь, в другом обвалился откос, в третьем сорвало «конуса» у мостов и т. д. С каждым днем становилось все хуже и хуже. Поезда из Владивостока (рабочие и балластные), впредь до исправления повреждений пути, перестали крейсировать по линии; на близлежащем почтовом тракте также прекратилось всякое сообщение вследствие наступившей полной распутицы, — и мы очутились здесь точно в засаде.
Положение начало становиться тем более серьезным, что у нас иссякали немногочисленные запасы провизии, а помощи ждать было неоткуда. Мы, впрочем, благодаря изобретательности супруги г. П., кое-как справлялись с все время преследовавшим нас «легким аппетитом», но положение рабочих-манз (работы производились здесь китайцами) становилось поистине критическим. На всей станции к концу второго дня сохранилось лишь несколько фунтов риса, да около полу пуда картофеля, раздаваемого в микроскопических дозах рабочим-китайцам. Но что могла значить эта более чем скромная помощь, в сравнении с огромными требованиями почти целой сотни полуголодных желудков китайцев[152]!
Ио целым дням сидели они, не трогаясь с места, в своих насквозь промокших холщовых палатках, апатично уставившись в землю.
К утру третьего дня «рядчики» (т. е. хозяева китайских артелей рабочих) уже не решались оставаться в палатках и сочли более благоразумным убраться к нам во двор. По слухам, среди манз-рабочих царило сильное возбуждение, и наши рядчики опасались подвергнуться обычной своей участи... быть «немного повешенными».
Лишь к вечеру четвертого дня мы дождались рабочего поезда, на который мы накинулись, как настоящие таежные молодцы. Мало-помалу, все приходило в первоначальный вид, но я уже не мог оставаться здесь больше и на следующий же день отправился дальше, усевшись уже в вагон Уссурийской жел. дор., в котором застал довольно много пассажиров.
Несколько дней просидел я затем в с. Никольском, пока, наконец, мог выехать в Новоселье.
Лагерь Новоселье лежит в стороне от почтового тракта, в глубине непроходимой тайги, куда еще так недавно не ступала человеческая нога. Около ста верст приходится пробираться проселочной дорогой, по которой, на небольшом друг от друга расстоянии[153], расположены «урочища», т. е. хуторки новоселов-переселенцев из Черниговской губернии. Старейший из этих хуторков насчитывает своему существованию не более 5-6 лет. Поэтому все они и носят еще совсем скороспелый характер и напоминают собой пока скорее рабочие бараки или полуземлянки, чем благоустроенные села и деревни. Каждый хуторок состоит из 15-20 хаток, построенных обыкновенно где-нибудь на юру, близ речки или ручья и подальше от леса. Удаляться от леса побуждают новоселов лесные хищники: медведи и тигры, — особенно последние, причиняющие им немало бед. Официальная статистика насчитывает ежегодно не меньше 10-12 случаев нападения тигра на местные хуторские стада и даже на одиноко стоящие хижины хуторян. Нередки также случаи, когда тигр тащит ребят среди белого дня из деревни. Незадолго до моего проезда тигр, почти на глазах жителей хут. Монастырище, утащил старуху-крестьянку, имевшую неосторожность удалиться в поле на полверсты от деревни. Местность между хутором Монастырище и Халкедоном (10 верст расстояния) считается особенно неблагополучной в этом отношении. На половине дороги приходится проезжать одно особенно опасное место, — глухую, тенистую рощу, в которой находится логовище тигров; выгнать оттуда их весьма трудно, так как роща эта непосредственно соединяется с глухой, первобытной тайгой, тянущейся дальше на тысячу верст к востоку, вплоть до Татарского пролива, где, конечно, нет никакой физической возможности бороться с этим плотоядным животным. Все усилия окрестных хуторян заставили лишь хищников отодвинуть свою берлогу верст на 15 дальше к подножью главного горного хребта — Сихотэ-Алинь, но и отсюда они производят частые диверсии к почтовому тракту, как это доказал случай, имевший место всего лишь накануне, когда тигр, все в той же роще напал на почтовую тройку, везшую в тарантасе женщину с двумя малолетними детьми. Лошади шарахнулись в сторону, понесли, тарантас с разбега ударился о столетнее дерево и разбился в дребезги; искалеченные ямщик и седоки попадали в разные стороны и были уже на волосок от гибели; к счастью, тигр сам испугался произведенного им эффекта и убежал в лес. Такие события — здесь, как и в Посьетском и Сучанском округах, о чем мне уже приходилось беседовать с читателями, не редкость. За месяц до моего проезда в урочище Халкедон произошел такой случай. На самой окраине урочища одиноко стоит хижина новосела, не обнесенная ни забором, ни частоколом, как и все прочие хуторки, виденные мной на пути. В этой хижине обитало всего двое человек: старик со старухой. Однажды ночью старик просыпается от какого-то шума. Приглядывается (ночь была лунная) и видит, что у самого окна торчит морда тигра, пробующего лапой сдвинуть с места оконную раму и проникнуть внутрь хижины. Старик не растерялся, соскочил с полатей, взял стоявший возле печи «рогач» (т. е. ухват) и начал им тыкать в самую морду зверя, крича тем временем старухе, чтобы она подала ему ружье. Тигр только зарычал и продолжал нахально рваться в окно. Ушел он лишь тогда, когда старик выстрелил ему прямо в морду.
Обилие и наглость этих хищников держит население, в буквальном смысле, на военном положении. Без оружия ни один хуторянин не решается выйти даже за околицу. В открытое же поле выходят лишь значительными, вооруженными группами. Само собой разумеется, это обстоятельство ставит хуторян подчас в очень скверное положение и, по их собственным словам, является одним из крупных препятствий для правильного ведения хозяйства. — «И як бы вже воно добре жить було, як бы не оця звирюка-ламаза! — говорили мне местные хуторяне: — тыгры, та скаженни дорогы — тилько й болячки у нас», — добавляли они, впрочем. Дороги, проводимые ими
