же, здесь, действительно, невыносимы, особенно при малейшем дождике, что объясняется болотистым характером местности.
В последнее время крестьяне разных хуторов начали прибегать к взаимопомощи с целью борьбы с тигром. При первой же проделке тигра отдельные хутора соединяются вместе и устраивают организованные облавы на хищника, засады, раскидывают приманки и не складывают оружия до тех пор, пока не убьют его.
Этот способ борьбы не оказывается, впрочем, действительным, так как тигр очень хитер, туго поддается на приманку и обыкновенно уходит от своих преследователей в неприступную для них чащу тайги. Гораздо успешнее оказывается манзовский способ охоты за тигром, к которому кое-где уже начали прибегать и крестьяне и о котором мне ранее (в Посьетском и Сучанском округах) слышать не приходилось. Заключается он в следующем. Манзы забираются обыкновенно в тайгу, расчищают небольшую полянку и устраивают из бревен или молодых деревьев два сплошных концентрических частокола, вышиной от 2 до 3 саженей каждый, дабы тигр не мог ни перескочить внутрь, ни выскочить оттуда. В середину внутреннего, глухого частокола они опускают живого поросенка и в наружном частоколе проделывают отверстие, достаточное для того, чтобы тигр мог свободно пройти. Отверстие это защищено дверью на петлях, открывающуюся внутрь. Расстояние между обоими частоколами не более одного аршина и сделано с таким расчетом, чтобы тигр мог свободно подвигаться между ними, но ни в каком случае не мог повернуться в этом пространстве. С наступлением ночи поросенок, отчасти от голода, отчасти от страха, начинает кричать, и визжать, далеко оглашая окрестности своим писком, почти всегда привлекающим хищника. Тигр осторожно приближается к поросенку и, убедившись, что ему ни откуда не грозит опасность, подходит к частоколу. После долгих, но тщетных попыток разрушить преграду, он наталкивается, наконец, на дверь, открывает ее внутрь, входит в пространство между обоими частоколами и, сделав полный круг вокруг внутреннего частокола, сам же захлопывает дверцу, прижимая ее собственным телом, — и таким образом, сам устраивает себе западню, откуда выйти для него нет никакой возможности, так как повернуться в этом тесном пространстве ему нельзя и сколько бы он ни бегал в своем заколдованном кругу, отделенный лишь тонкой, но прочной перегородкой от поросенка с одной стороны и внешнего мира — с другой, ему уже не вырваться из западни. К утру являются манзы, пробуравливают отверстия в наружной ограде и в упор убивают зверя.
Как я уже упоминал выше, лагерь «каторжных команд»» лежит в стороне от почтового тракта. Сообщение его с с. Никольским поддерживается «каторжной» почтой, отходящей и приходящей три раза в неделю. Почта эта устроена администрацией каторжных команд, так как иначе они были бы изолированы от всего внешнего мира. На всем расстоянии от с. Никольского имеются всего лишь две промежуточные станции, находящиеся в заведовании ссыльнопоселенцев; ямщиками же являются, по большей части, краткосрочные каторжники, умеющие обращаться с лошадьми и не замеченные ни в чем предосудительном. Эти почтари совершенно свободны в своих действиях и по внешнему виду ничем не отличаются от обыкновенных, вольных ямщиков: такой же армяк, та же традиционная шляпа и даже тот же неизбежный винный аромат изо рта. Вооруженный конвой сопровождает почту лишь в случае следования «начальства» или при пересылке денег и документов.
Мне пришлось ехать одному и потому я с некоторой робостью и затаенным страхом усаживался в удобный полурессорный каторжный экипаж, зная, что в течении почти целых суток я буду весь находиться во власти каторжника-малайки[154] почтаря. Я пощупал револьвер, приладил его поудобнее, осмотрел его, заряжен ли он как следует, и отдался на волю Провидения, не переставая, однако же, зорко следить за всеми движениями малайки.
Дорога пролегала по середине широкой долины, которая тянется верст на триста к северу, вплоть до озера Ханко, откуда берет свое начало река Уссури, впадающая затем на дальнем севере, у Хабаровки, в Амур. Это, как уже знают читатели, одна из немногих удобных для земледелия долин во всем Южно- и Северо-Уссурийском крае, почему здесь, как мне об этом приходилось уже говорить, по первоначально утвержденному плану и намечены были пункты будущих поселений наших переселенцев из Европейской России; здесь же проходить ныне и Уссурийская железная дорога. Вправо, верстах в 10-15 от проселочной дороги, тянется к северу бесконечная цепь горных хребтов, сплошь покрытых дремучим лесом; лишь кое-где при блеске ярких лучей солнца виднеются окутанные голубоватой дымкой покрытые снегом высоты Сихотэ-Алиня. Это — тайга, настоящая, дикая, неприступная, дремучая тайга, куда не ступала еще нога европейца. Мрачная и безмолвная — она тянется отсюда к востоку на тысячу верст, вплоть до Великого океана. Тигры, медведи, изюбры, олени, еноты и барсы, соболя, горностаи, песцы и лисицы — единственные обитатели её.
Налево от проселочной дороги, верстах в 10-15, тянется к северу также сплошь покрытый лесом, более пологий горный хребет, по ту сторону которого находится уже Маньчжурия.
Место здесь, в сущности, страшно глухое. Если прибавить к этому необычно близкое соседство каторжника-малайки, — соседство, в котором я очутился еще впервые в жизни, то читатели поймут, почему я все время чувствую себя особенно нервно настроенным. При малейшем шорохе я поминутно вскакиваю, хватаюсь за револьвер и нервно сжимаю его под полой пальто. Пасть от нападения тигра, или под ножом каторжника — «малайки», угрюмого, неразговорчивого татарина, загубившего на своем веку «всего тольки четыре души», за что он и попал на каторгу, — одинаково страшно и грустно. А вот и подозрительная роща! Малайка подобрал вожжи, зорко оглянулся по сторонам, чмокнул, гикнул, и мы стрелой понеслись в эту мрачную чащу. Добрая тройка песет во весь дух, чуть не натыкаясь на пни и колоды, лошади слегка всхрапывают. Малайка сдержанно чмокает, — и, наконец-то, мы проехали эту проклятую рощу. Точно гора с плеч свалилась, когда мы очутились по другую сторону её. Даже угрюмый и неразговорчивый малайка облегченно вздохнул, повернулся ко мне, осклабился и произнес на ломаном русском языке: «Худа места, барыш! Ой-ой, кака худа! Всигда тута ламаза!».
Еще полдня езды, и я, наконец, уже в Спасском, — последнем населенном пункте на пути в «Новоселье». Отсюда — около полутора десятка верст до него, но уже не по проселочной дороге (хутора и поселки остались все влево), а по так называемой «времянке». проложенной уже усилиями каторжных команд. «Времянка» — это широкая лесная дорога, прорубленная в лесу. Торчащие из земли пни выкорчеваны, частью выжжены, — и дорога готова. Для устранения ухабов и невылазной грязи, которые делали бы совершенно невозможным движение по ней, вся она устлана бревнами,
