В Аннавади не было смысла мыться каждый день. Ведь как только высохнешь, нужно опять браться за грязную работу. Иногда от него так несло, что матери приходилось трясти полотенцем перед его носом и прикрикивать: «Дурачина, пойди сполоснись. Приятно иногда освежиться!» Ну, кому-то, может, и приятно. Абдул считал принятие ванны не просто бессмысленным ритуалом, но еще и опасным самообманом. Чистое тело предполагало, что ты ждешь чего-то большого и чистого от нового дня. Он же предпочитал всегда помнить: сегодня будет таким же унылым, как вчера. Тогда и разочарований не будет.
Абдул заявил надзирателю, что не будет принимать душ. На что тот лаконично ответил: «Не пойдешь купаться, не будешь завтракать». Таковы правила в Донгри. Абдул решил, что лучше остаться голодным. Потом он пожалел об этом скоропалительном решении. С другой стороны, с тех пор, как случилась трагедия с Фатимой, все его бытовые стереотипы разрушились. Ему оставалось лишь ухватиться за привычку оставаться грязным – это единственное, что не изменилось в его жизни.
На третье утро надзиратель сказал, что дальнейший отказ от купания чреват не только лишением завтрака. Абдула еще и поместят в тот самый душный карцер, где у него возникло желание съесть маленьких детей. После такого предупреждения парень решил не артачиться, а принять предложенный график принятия посещения душа. На четвертые сутки пребывания в колонии его ноги, уши, шея были чисты, как никогда в жизни. Но полученные в награду за героические гигиенические усилия завтраки не оправдали ожиданий. В рисе попадались камешки, а хлеб был настолько противным на вкус, что если бы такой подала ему мать, он бы сунул его в карман и потом бросил свиньям.
Большинство мальчишек в бараке были мусульманами. Представители этого вероисповедания в целом доминировали в исправительных учреждениях по всей Индии. Сокамерники Абдула завтракали и обедали, сидя на полу, и посмеивались над ужасной едой, которую здесь давали. Они называли колонию «вторым домом», имея в виду, что она практически не отличалась от их повседневного существования на воле. Такое «наказание» было практически бессмысленным.
По утрам барак отпирали и выпускали детей во двор. Им давали задания: бегать по кругу, петь национальный гимн. Пели они с большим энтузиазмом и очень громко, надрывая легкие. После чего ребят загоняли обратно в барак, где они проводили долгие часы в полном безделье. Правда, в офисе начальника тюрьмы висел подробно расписанный распорядок дня с разнообразной досуговой программой. Абдула вовсе не огорчило такое несоответствие предполагаемого и реального времяпрепровождения. В любом случае в Донгри он был в гораздо большей безопасности, чем в тюрьме на Артур-роуд.
Обитатели колонии подолгу сидели на полу своего барака и рассказывали друг другу разные истории, а также давали советы, как реагировать на предъявляемые обвинения. Одна мысль повторялась снова и снова: «Признай все, в чем тебя обвиняют, и тебя вскоре отпустят». Так говорили адвокаты, которые время от времени навещали своих подопечных: «Соглашайтесь с любыми формулировками! Дело закроют, и вы снова окажетесь дома».
Абдулу так хотелось домой, что он всерьез подумывал о том, чтобы признать, что избил Фатиму перед ее самоубийством. Он до сих пор не мог привыкнуть к мысли, что она мертва. Наверное, это оттого, что он ранее не считал ее в полной мере живой. Как и многие соседи, он в душе был уверен, что физическая и психическая неполноценность предполагает другой уровень существования – как бы более низкий и примитивный. Но, как выяснилось в участке, быть инвалидом и быть трупом – совершенно разные вещи.
Однажды вечером один шестнадцатилетний парнишка открыл своим товарищам, что зарезал собственного отца. Он сказал, что для него это было делом чести: он отомстил отцу за то, что тот задушил мать. Впрочем, теперь полиция приписывала мальчику убийство обоих родителей.
Абдулу это показалось какой-то фантастической историей, сюжетом для триллера. Но его сокамерников мало интересовало, виновен или невиновен в двойном убийстве рассказчик. Они оживились, лишь когда узнали, что он из состоятельной семьи: на банковском счету у родителей было двадцать пять тысяч лахов[74], эквивалент пятидесяти шести тысяч долларов.
– Да ты теперь богач! – обратился к отцеубийце один из слушателей.
Сколько тот ни объяснял, что если получит срок, то не сможет получить наследство, ребята продолжали увлеченно обсуждать, какие машины и одежду можно купить на эти деньги.
Многие заключенные были помещены в колонию только за то, что они работали. Закон о запрете детского труда существовал давно. Его приняли, еще когда Абдул был маленьким. Но, оказывается, сейчас решили ужесточить правоприменительную практику, и для этого иногда наказывали нарушителей.
Двух мальчишек лет семи поймали, когда они подметали полы в дешевой гостинице. Они напоминали Абдулу младших братьев: у него невольно наворачивались на глаза слезы, когда он смотрел на них или сидел с ними рядом. Он никак не мог понять, зачем власти разлучили их с родителями. Разве сама по себе крайняя бедность, из-за которой таким малышам пришлось работать, не является достаточным наказанием?
Первые дни в Донгри Абдул держался особняком и мало говорил. Он знал, что не отличается красноречием. Но тот факт, что полиция отправляет в тюрьму семилетних детей за ничтожные провинности, вывел его из себя:
– Зачем их здесь держат? – раздраженно бросил он. – Посмотрите на их лица! В них столько жизни, столько желания жить. Кажется, что они могут сокрушить стены тюрьмы. Власти должны дать им свободу и разрешить работать!
Только в тюрьме он вдруг понял, что каторжный труд в такой дыре, как Аннавади, можно назвать свободой. Абдул с удовольствием увидел, что мальчишки из других городских трущоб с ним согласились.
Однажды утром он вместе с другими ребятами из колонии пел гимн на плацу и тут увидел, как молодая женщина-тамилка оставила своего двухлетнего сына у дверей начальника тюрьмы. У нее не было денег, чтобы прокормить ребенка. На лице бедной матери было написано такое глубокое горе, что у Абдула сжалось сердце. Подобная чувствительность не была ему свойственна. В Аннавади он был свидетелем и более страшных сцен, но они не трогали его. Уж слишком он был погружен в свою работу и свои заботы.
Как-то раз, когда он был еще маленьким, родительская хижина дала трещину и развалилась. Травмы получили все члены семьи, кроме Абдула. Мать тогда пошутила, что его спасли эгоизм и жадность. Дело в том, что она приготовила на ужин листья очитка. Отец отхватил кусочек от порции сына, и тот заволновался, сгреб остатки своей еды и выбежал на улицу непосредственно перед тем, как стены лачуги попадали на головы ее жителей.
