Но в колонии не за что было бороться. Здесь нет собственности, и ее не нужно оберегать. Абдул ничего не продавал, не покупал, не сортировал. Позже он понял, что впервые за всю жизнь по-настоящему отдыхал от работы. И именно в этот момент его сердце вдруг оттаяло, открылось навстречу миру и стало более чутким.
В один из дней его и еще нескольких заключенных повезли на медосмотр в небольшую больницу рядом с местным полицейским участком. Врачи должны были установить возраст тех подростков, которые выглядели старше заявленных в документах лет. Медицинское освидетельствование должно было снять все подозрения. Те, кому, согласно заключению врача, больше восемнадцати лет, отправятся во взрослую тюрьму.
Медбрат взвесил Абдула: 54 килограмма. Затем измерили рост: 155 сантиметров. Ему велели раздеться и уложили на кушетку. Растительность на лобке была признана «нормальной», растительность на лице – подростковой, а старый выпуклый шрам над правой бровью зафиксирован в карточке как особая примета. Через некоторое время в приемный покой вошел доктор, которому предстояло написать заключение. Он объявил Абдулу, что за две тысячи рупий его признают семнадцатилетним, в противном случае напишут, что ему двадцать лет.
Абдул сел на кушетке. Его душил гнев. Откуда у него две тысячи? И как это возможно, чтобы состоятельный доктор вымогал деньги у нищего мальчишки из колонии? Врач горестно воздел руки к небу:
– Согласен, это гадко, требовать деньги у бедных заключенных. Но правительство платит нам так мало, что мы не в состоянии содержать собственных детей. Нас вынуждают брать взятки и становиться негодяями – камина. – Он печально улыбнулся Абдулу. – В наши дни люди на все готовы ради денег.
Абдул ни с того ни с сего почувствовал жалость к этому искреннему человеку, особенно учитывая то, что он ни на чем не настаивал и без всякой платы записал в карточку: «Семнадцать лет».
Через несколько дней Абдул заметил в себе еще более неожиданные движения души. Он посочувствовал мумбайскому полицейскому!
Некий толстяк, который привез в колонию новых ребят, рассказывал охраннику о проблемах с сердцем:
– Всем кажется, что здорово быть полицейским. Но это вовсе не так хорошо. Эта работа убивает, – сетовал он, вытирая пот со лба. А потом упомянул своего коллегу, борющегося с болезнью легких, и еще двух других, у которых от постоянного стресса случилось расстройство желудка. И ни у кого из них не хватает денег, чтобы пойти к нормальному врачу. До этого момента Абдул не считал полицейских людьми. Он и представить себе не мог, что у них, оказывается, тоже есть сердце и легкие, они болеют и беспокоятся о своем здоровье и о деньгах, необходимых для лечения. Мир вдруг наполнился людьми, которые страдали не меньше, чем он сам. От этого он чувствовал себя менее одиноким.
Как-то после обеда надзиратель сообщил мальчишкам в бараке, что у них сегодня будет занятие. Видимо, это было результатом бесконечных посещений колонии борцами за права детей, которые все что-то записывали в блокноты. Шестьдесят ребят, прибывших в Донгри за последние несколько недель, привели в помещении с бетонными стенами и полом. На стене висела доска, а также плакат, предупреждающий о вреде курения. Им велели ждать учителя: старшие почему-то благоговейно именовали его Наставником.
И вот Наставник появился на пороге комнаты. Взглянув на него, Абдул испытал разочарование. В его внешности не было ни капли солидности и тем более величия, которое бы оправдало гордое именование. Это был невысокий кругленький мужчина, из индуистов, с торчащими в разными стороны вихрами и чуть слезящимися глазами с красноватыми белками, как у Зерунизы. Ничего впечатляющего…
Но тут Наставник заговорил. Сначала он поведал слушателям о мальчике, который не слушался родителей и оказался в тюрьме на Артур-роуд. Когда он перечислял все ужасы, которые приключились с героем в заточении, крупные слезы потекли по его щекам. Рассказ был настолько трагичным, что он начал громко всхлипывать и с трудом мог передать все детали. Потом он стал рассказывать о других мальчиках, нарушавших закон, причинявших боль и страдания другим людям. Это были истории обычных ребят, таких же, как те, что собрались в этой комнате.
– Честно вам скажу: если бы вы были моими детьми, я бы вышвырнул вас из дому давным-давно, – с чувством сказал Наставник. Затем он стал оплакивать их судьбу и страшное будущее, которое, казалось, видел, абсолютно ясно.
Возможно, некоторые из присутствующих изменятся и проживут прекрасную жизнь. Но лишь немногие. Во всяком случае, так считал учитель. Эти люди будут вознаграждены. Остальных же, тех, кто не сойдет с преступного пути, ждет ужасный конец. Родные отвернутся от них. Никто не будет навещать их в тюрьме, а когда они, пожилые и сломленные, выйдут на волю, то умрут на улице от горя и одиночества.
Наставник продолжал свою эмоциональную речь. Он сожалел о том, что родители бьют своих чад, вместо того, чтобы учить их уму-разуму и говорить с ними по-человечески. Ни с того ни с сего он принялся сокрушаться о собственной судьбе: о тяжелом разводе, произошедшем из-за того, что его жена неуважительно относилась к его матери. Улаживая дела после развода, ему пришлось продать свою большую и хорошую машину. Потом, правда, он оживился, рассказывая о совей симпатичной новой подружке.
Всякий раз, как он начинал плакать (не важно о чем: о проданной машине, или о судьбе заключенных из колонии), все слушатели тоже не могли сдержать слез. Абдул ни разу в жизни так не рыдал. Но это не было похоже на те слезы, которые он проливал, когда его пороли в участке. Это были слезы восторга. Он никогда не видел такого прямодушного и искреннего человека, как Наставник.
Абдул боялся честно назвать то чувство, которое испытывал к учителю. Его могли неверно понять. Но, так или иначе, чувство было очень сильным.
Наставник благосклонно позволил Абдулу стать учеником, пусть и не идеальным. Мальчик не до конца понял притчу о царе Шиби[75], который сам предложил свое тело в качестве пропитания голодному ястребу. Однако эта притча в некотором роде походила на ту, что рассказывал ему отец, когда Абдул плохо себя вел: это была история о другом царе, его злых сыновьях и обезьяне. После отцовской притчи Абдул всегда чувствовал себя виноватым, в то время как слова Наставника вдохновляли и открывали перед ним путь праведности. Воспитай в себе щедрость и благородство. Отдай свою плоть мирским стервятникам, и со временем тебе воздастся. Идти по жизни под таким флагом нелегко. Однако Абдула привлекал маячивший на горизонте счастливый конец.
