понимая слов, Лене знала: она молит о пощаде.
Большой зал, где еще недавно проходило пиршество, был пуст. На столе громоздились тарелки, чаши и бокалы валялись разбитыми на полу. Казалось, вечерний пир был прерван в самом разгаре и все гости в панике разбежались. Неужели Дэн Тинчжэнь арестовал весь двор господина Ма И?
На улице картина была совсем иной. Мужчины и женщины в обветшалых одеждах стояли группами, освещенные светом костров. На их лицах читались одновременно страх и напряженное ожидание. Лене казалось, что взгляды касаются ее тела, словно невидимые руки. Она зажмурилась, пытаясь не обращать внимания на жгучий интерес, пока стражники тащили ее по площади. Сопротивляться было бесполезно. Кайвэн, казалось, от страха почти лишилась рассудка. Она продолжала всхлипывать и молить о пощаде, но Пу И оставался холоден и безучастен. Неужели это тот самый человек, который однажды ударил камнем человека, чтобы защитить Лене? Что, черт возьми, с ним произошло?
Достигнув склада, который служил тюрьмой, Пу И взял факел и пошел вперед. Девушек грубо втолкнули внутрь. Лене молча забилась в угол, а Кайвэн бросилась к скрипучей деревянной двери, которая с грохотом захлопнулась.
– Пу И! – закричала она.
Но он даже не обернулся.
* * *
Кайвэн успокоилась нескоро и теперь лежала, свернувшись калачиком на холодном полу, зажимая рот и тихо всхлипывая. Лене несколько раз подходила к ней и осторожно касалась плеча, но Кайвэн каждый раз раздраженно отмахивалась.
Оставив ее, Лене закрыла глаза и, стараясь дышать ровно, попыталась сосредоточиться на мыслях, где не было ни виселицы, ни безжалостного губернатора.
Снаружи доносились голоса. Лене открыла глаза, огляделась и увидела какие-то ящики. Она представила, что эти ящики принадлежат ей и что внутри не опиум, а чай. Представила, как их грузят на повозки, запряженные ослами, и везут к Кантону по горным тропам и берегам Жемчужной реки. В Кантоне их ждал бы корабль, готовый отправиться в Лондон. Она представила солонину и картофель в мундире – представила настолько живо, что почти ощутила вкус. Недели на борту пролетели бы незаметно, и она, Лене Воскамп из Хогстерварда, вернулась бы домой во Фрисландию с самым лучшим китайским чаем, который еще никто не пробовал.
Кайвэн перестала всхлипывать.
– Что с нами будет? – спросила она тонким напуганным голосом.
– Не знаю, – ответила Лене так мягко, как только могла. Не было смысла пугать девушку еще больше. – Думаю, нас ждет суд.
– Но я ведь ничего не сделала!
– Я тоже, – ответила Лене, не в силах скрыть горечь от всего, что с ней произошло. Даже ее мечты не могли заглушить это чувство. – А что вообще происходит между тобой и Пу И? Я думала, вы… Ну, что он поможет нам.
Молчание затянулось так надолго, что Лене уже не ждала ответа. Тем более такого.
– Он мой брат.
– Не похоже.
– Правда? А на что тогда похоже? – раздался из полутьмы тоненький голосок.
– Уж точно не на отношения брата и сестры, – ответила Лене. Любой разговор лучше молчания, которое грозит свести с ума. – Но после того, как он сегодня себя вел… А что случилось с твоей матерью? Где она?
– Погибла при родах. Мальчик тоже не выжил.
– Когда это было?
– Очень давно. Я даже не помню.
– И твой отец больше не женился?
Вздох, раздавшийся рядом, был удивительно спокойным.
– У него были наложницы. Ему стоило бы на них жениться, тогда они не были бы такими недовольными.
– На всех сразу?
– Конечно нет, – ответила Кайвэн совершенно серьезно. – И сколько бы у него ни было жен, должна быть главная жена, чтобы все остальные знали свое место. Если главная жена не ладит с остальными, это чревато проблемами.
– Понятно, – только и смогла сказать Лене. – А Ли?
– Ли? – В голосе Кайвэн прозвучало презрение. – Если она умна, то, наверное, уже сбежала домой, к семье. Ее отец – чайный мастер. Возможно, он найдет себе нового хозяина, тогда у Ли снова будет шанс стать наложницей.
Снаружи то и дело раздавались голоса, крики, скрип ручных тележек. К ним добавлялось кудахтанье кур, визг свиней, где-то смеялись дети. Но потом что-то изменилось. Голоса стали взволнованными, словно произошло нечто, нарушившее привычный порядок вещей.
Лене подалась вперед и прислушалась.
– Что там происходит?
Сначала звук напоминал тихий вой собаки, но потом стал громче, и Лене с ужасом узнала голос Шаня.
– Его вешают, – прошептала Кайвэн. – Он это заслужил.
Заслужил, без сомнения. И все же он оставался человеком, которому перед лицом смерти Лене желала не новых страданий, а утешения и покоя. Она хотела, чтобы он раскаялся в своих грехах.
– Благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, Отец милосердия и Бог всякого утешения, утешающий нас во всякой скорби нашей, чтобы и мы могли утешать находящихся во всякой скорби тем утешением, которым Бог утешает нас самих…[48]
Лене и сама не заметила, как тихо начала молиться. Она перешла на фризский, и этот язык, который она так долго не слышала и не говорила на нем, вдруг показался ей таким родным.
– Ты молилась? Кому, своим предкам?
– Нет. Богу.
– Какому Богу?
Сначала Лене подумала, что это довольно глупый вопрос, но потом вспомнила о святилище Амрита и многочисленных алтарях, которые видела повсюду.
– Моему. У меня он один. И он отвечает за все.
– Даже за проклятых, убийц и воров?
– Да. Даже за них.
Кайвэн замолчала.
Теперь к возбужденным голосам добавились звуки барабанов и бубнов. Атмосфера напоминала народное гулянье, но с напряженным, зловещим оттенком.
– А… эта молитва помогает, если ты молишься за того, кто не верит в твоего Бога?
– Думаю, да, – сказала Лене, пусть и не была в этом уверена. Ее связь с Богом всегда была отстраненной – словно Он был где-то рядом, постоянно следил за происходящим, но не вмешивался, даже когда это было необходимо. Можно ли назвать эти мысли кощунством? – Быть может, на самом деле мы молимся вовсе не за других, а за себя, – продолжила она, пытаясь отвлечься от все усиливающихся криков Шаня, которые становились невыносимо громкими и отчаянными. Им обеим нужно было говорить, чтобы не сойти с ума. – Мы надеемся, что в нас есть нечто большее, чем вечная борьба за выживание.
– Любовь?
– Любовь и что-то, что делает нас людьми. Воля. Стремление. Что-то, что говорит нам: мы не увязнем в той грязи, в которой родились.
Кайвэн тихо фыркнула. В ее семье важнее всего было сохранить то, что было дано с рождения. Лене все еще ощущала аромат масла на своей коже, чистоту после купания и
