поднял голову и взглянул на нее.
– Милостивейшая королева, – сказал он, – я вас не видел четыре года. За это время произошло многое, что изменило нас. Но я клянусь – а я не льстец, – красота ваша возросла непомерно, равно как сила и авторитет. Вы – наша истинная государыня. Шотландии выпало счастье.
– Прошу вас, встаньте, – сказала она.
– Повинуюсь. – Он встал, и она поманила его к себе.
Крепкий, мускулистый мужчина двинулся энергичным, решительным шагом. Ему было сейчас тридцать лет, и, каких бы лишений он ни натерпелся, все их потом загладило пребывание во Франции. Он излучал силу и уверенность в себе.
– Лорд Босуэлл, вы возвратились в Шотландию без королевского дозволения, – начала она.
Он улыбнулся:
– Прошу прощения, ваше величество. Я жаждал вернуться, а вы были заняты другими делами. – Он поднял бровь. – Я думал избавить вас от лишней канцелярской работы – подписывать мои бумаги.
Она невольно рассмеялась:
– Нет, вы неисправимы! Но ведь это не истинная причина.
Он вновь слегка улыбнулся.
– Впрочем, какою бы ни была истинная причина, приехав сюда, вы доказали свою преданность нам во время недавнего мятежа. Мы благодарны за это и возвращаем вам прежнюю должность командующего пограничными войсками, воздавая честь за надежную охрану границ, подвергшихся опасности.
– Через мой участок никто не прошел, – заявил он. – Мятежники просочились через границу у Карлайла, в самой дальней западной точке, которая не в моей юрисдикции. Теперь перебираются на восточную сторону. Я слышал, они затаились в Ньюкасле и кормятся на редкость ничтожными подачками королевы Елизаветы.
Мария насторожилась. Так, значит, Елизавета поддерживает их, несмотря на высокопарные заверения в противном?
– Ньюкасл, – продолжал он, – скучный городишко с мощной крепостью. А рядом руины стены, которые так превозносят поэты и ученые. Может, и лорд Джеймс начнет любоваться ими. Будет посиживать на поросших мохом развалинах, размышляя о прошедших временах да о королевах. – Он помолчал, вздернув голову. – Елизавета публично приказала ему убраться из своего королевства, как изменнику. А он остается и даже получает от нее помощь.
Это что, вопрос?
– Значит, действительное положение дел совсем не то, каким кажется, – вымолвила наконец Мария.
– Не могу не согласиться, – ответил Босуэлл.
– Кому же тогда можно верить? – донесся из угла тихий голос Дарнли.
– Я не отвечу, пока я не узнаю, кто спрашивает, – с улыбкой сказал Босуэлл. – Это очень рискованно.
– Король спрашивает, – проговорил тот же слабый голос.
– А! – Никогда еще голос Босуэлла не раскатывался так богато и звучно. – Тогда отвечу, что верить можно лишь тем, кто любит вашу государыню и королеву столь же преданно, как вы сами. Пусть она прекрасна, добра, умна и заслуживает доверия, есть люди, которые не любят ее именно за эти достоинства и будут пытаться причинить ей вред. Ошибочно полагать, что хорошего государя должны любить. Сами его добродетели способны вызвать зависть и ненависть нижестоящих.
– Мятежники очутятся теперь в самом низу, – заметила Мария, – ибо лишатся всех земель и титутов, как только соберется парламент. Графа Меррея отныне не существует. Он просчитался.
– Серьезная угроза, ваше величество. – Похоже, Босуэлла это позабавило. – Хороший урок для всех нас.
– Тогда не желайте для себя большего, чем командование, которое она вам даровала! – выкрикнул Дарнли, неожиданно срываясь с места.
– Я поразмыслю об этом, – серьезно ответил Босуэлл. – И удовлетворюсь тем, чем ее величество соизволит меня наградить.
После ухода Босуэлла, заверившего ее в своей преданности, Мария повернулась к Дарнли.
– Тебе не стоило так грубить, – сказала она, усаживаясь в кресло.
– Я не верю ему, – холодно отвечал Дарнли.
– В отличие от других он ничем не заслужил недоверия. Посланника Рэндольфа мне пришлось выслать за поддержку бунтовщиков. Мортон остался, но я знаю, что он поддерживает сношения с моим братом и постоянно переписывается с ним, хоть возглавлял мое войско и является канцлером королевства. Аргайл, правда, открыто не поддержал мятежников, не прислал обещанной армии и не бежал вместе с ними, но утратил мое доверие, ибо предал обе стороны.
– Значит, ты высоко ценишь верность?
– Превыше всего. Если кто-то мне изменил или даже, видя измену, промолчал и не поднял меча, чтобы остановить предателя, он для меня навсегда потерян.
– Печально, чрезвычайно печально оказаться потерянным для тебя, – проговорил Дарнли, целуя ее руку и прикрывая свои прекрасные глаза с длинными ресницами.
Надо сказать ему сейчас. Сейчас, когда он так мил.
– Генри, нас с тобой ожидает радостное событие. У нас будет наследник… видишь, он уже утомляет меня. Но я могу отдохнуть. И следующие семь месяцев проведу в покое и счастье – что может быть лучше для ребенка.
Дицо Дарнли просияло от радости.
– Ребенок! О, Мария, любимая! Ребенок, наше дитя!
Она почувствовала облегчение, хотя даже не сознавала, что настолько не уверена в его чувствах. В последнее время он вел себя совершенно непредсказуемо.
Дарнли схватил ее в объятия.
– Я с нетерпением буду ждать и горжусь, что стану отцом твоего ребенка. Отцом короля – вот кем! Бесспорного короля. Ему-то не придется ждать решения парламента на ношение титула или рассчитывать, что жена похлопочет об этом.
– Ах, оставь. Ты рвешься к этому, как собака к кости.
– Приказываешь оставить тебя? Прекрасно! – Он повернулся и кинулся к двери.
– Я не приказывала оставлять меня, я попросила оставить эту тему…
Шпалера отлетела, когда он хлопнул дверью. Знакомый звук, знакомая картина.
Мария вышла из аудиенц-зала и направилась к себе в спальню. Она устала и шла медленно. Беременность пока давала о себе знать главным образом постоянной сонливостью и слабостью. Ни тошнота, ни головокружения, о которых предупреждал Бургуэн, не мучили ее. Она до сих пор выполняла все свои обязанности, которые после мятежа сводились к политическим решениям вместо военных действий. Это было скучно и утомительно.
В последнее время из-за физической усталости она пристрастилась к вышиванию, особенно полюбив рисунок эмблематических панно. Сперва занялась этим, просто чтобы занять руки и не поддаваться лени, но рукоделие постепенно превратилось в сложную умственную работу и стало прекрасной возможностью убежать, погрузиться в мир, где все упорядочено и подчинено строгому рисунку канвы. Сейчас она работала над панно, символически изображавшим ее с Дарнли историю, – сухопутная черепаха взбиралась на ствол увенчанного короной пальмового дерева. Он – черепаха, она – дерево. Когда ее Марии полюбопытствовали, что это означает, они отказалась ответить. Чем хороши эмблематические панно – она могут означать все, что угодно.
Она опустилась в кресло перед окном, подбитое ватой, взяла рабочую шкатулку. Рисунок отражал ее усиливающееся беспокойство по поводу Дарнли – неужто действительно он всего-навсего черепаха и только стремится занять, благодаря браку, высокое положение? Он все
