с историей искусств, он живет ею. И тащит ее домой, поэтому и мы, все семейство Праховых, живем искусством всех времен вместе с ним.
Особенно запомнилась Врубелю греческая ваза, то ли древняя, то ли искусно состаренная. В какой-то из многочисленных книг еще в гимназии Врубель вычитал, что родина таких ваз – легендарный остров Крит. Михаил даже запомнил тогда название характерного стиля. Сейчас оно, как на грех, вылетело из головы, и нипочем не хотело вспоминаться. Поняв, что вспомнить самостоятельно не получится, он спросил о вазе Эмилию.
– Камарис, – с готовностью подсказала она. – Совсем не чуждо русскому уху.
– Ах ты, растакой комаринский мужик! – улыбнулся Врубель.
– Заголив штаны, по улице бежит, – улыбнулась в ответ Эмилия.
Хозяйка и гость дружно рассмеялись.
– С этой вазой очень интересно сочетается букет чертополоха, – заметил художник, указывая на торчащие из критской вазы колючие стебли, увенчанные яркими фиолетовыми пучками.
– Адриан думает так же, – ответила Эмилия. – Он готов ставить свои любимые будяки по всему дому.
– Я его понимаю! Чертополох – исключительно красивое растение, нужно только приглядеться к нему.
– В этих краях он еще успеет вам надоесть!
– Отчего же? В Шотландии, к примеру, им любуются и чтят как национальный символ.
– Какая неожиданная ассоциация, Михаил Александрович! Я гляжу на эти колючки каждый божий день и ни разу не подумала о шотландцах!
– Просто я с детства зачитываюсь романами Вальтера Скотта. Даже в дорогу взял с собой «Айвенго».
– Прекрасный выбор! Однако почему я до сих пор держу вас в прихожей? Пойдемте обедать. Сегодня у нас собралось интересное общество, и за столом вы сможете побеседовать о рыцарских романах.
Если бы сэр Вальтер Скотт увидел общество, собравшееся в доме Праховых, он бы поразился его многообразию. Пожалуй, знаменитый шотландец даже не поверил бы, что такое собрание возможно в настоящей жизни, а не в книгах, созданных пером безудержного фантазера. За столом дружески беседовали православный батюшка и католический ксендз, двое поэтов – один из Санкт-Петербурга, другой из Парижа, солист Киевской оперы, длиннобородый сказитель-карел, бог весть какими ветрами занесенный в Киев из далекой Ухты, что в Архангельской губернии. Все это пестрое многообразие прекрасно умещалось за одним столом и умудрялось вести дружескую и весьма оживленную беседу.
В этом, несомненно, была заслуга самого Прахова. Хозяин, сидя во главе стола, успевал уделить внимание каждому гостю. Врубель диву давался, слушая, как быстро Адриан Викторович переходит с темы на тему, с одного языка на другой. Похоже, это было еще одним направлением искусства, которым Прахов владел в совершенстве. Нет, здесь происходило что-то небывалое, настоящее fantasy – этим словечком сэр Вальтер Скотт впервые окрестил художественный вымысел в литературе. Даже Врубель, казалось бы, повидавший многое и привыкший к необычным собраниям в петербургском доме своего дяди, изумился гостям Праховых. Возможно, он, по своему обыкновению, просидел бы молча – лишь бы не перебивать других, чтобы услышать побольше интересного, однако с ним заговорила сама Эмилия.
– Михаил Александрович, а ведь мы с вами условились продолжить нашу беседу о Вальтере Скотте. – Она выбрала близкую ему тему, стараясь, чтобы гость не смущался.
– Да, «Айвенго» – одно из моих любимых его сочинений, – охотно ответил Врубель. – Хотя оно стоит особняком среди прочих, ведь речь в нем идет не о шотландцах.
– Что же вас привлекает? Верно, образы главных героев – Айвенго и леди Ровены?
– Отнюдь. Я нахожу интересным образ Бриана де Буагильбера.
– Вот как? – Эмилия подняла брови, в который раз озарив гостя синевой взгляда. – Но отчего? Ведь де Буагильбер – злодей.
– Де Буагильбер соратник злодеев, с этим не поспорить. Однако я говорю об истории его любви к Ревекке, – пояснил Врубель. – Что де Буагильбер, что Айвенго любят наперекор. Но Айвенго перечит лишь собственному отцу. Это, в конце концов, не так страшно и вполне поправимо. Отец и сын в итоге достигают согласия и примирения. Де Буагильбер любит наперекор не только уставам собственного ордена, но и обычаям всего христианского мира. Он готов на любые жертвы ради своей любви, пускай даже безответной. Я полагаю, его история заслуживает не меньшего сочувствия, чем история Айвенго. Трагизм этой любви возвышает де Буагильбера над прочими злодеями.
– Но ведь эта история не более чем вымысел. – Поэт из Петербурга сидел как раз напротив Врубеля и внимательно слушал его. – Любой, знающий историю евреев в средневековой Европе, подтвердит, что христианин и на милю не подпустил бы к себе еврейку, как бы красива она ни была.
– В целом я согласен с вами. И христианин, и уж подавно рыцарь-монах. Однако де Буагильбер – не просто рыцарь. Он крестоносец. Обыкновенный средневековый человек мало видел и не знал ничего за пределами родного селения и его окрестностей. А крестоносцы путешествовали в Святую землю. Можно сказать, за край известного им христианского мира. Поэтому они больше видели и могли рассуждать свободнее прочих. Ведь путешествия и новые знания расширяют кругозор, не так ли?
– Вы зрите в корень, Михаил! – поддержал художника Прахов.
– Поэтому де Буагильбер мог, презрев предрассудки, полюбить еврейку. И он, если вдуматься, в своей любви отважнее, чем кто-либо. Поэтому прав будет тот, кто назовет де Буагильбера трагическим героем, а не злодеем.
Эмилия не ответила – она лишь задержала на новом знакомом свой васильковый взгляд, в который раз заставив его опустить глаза.
Надо сказать, за столом хозяйка говорила не слишком много, не в пример меньше супруга. Однако каждое ее слово неизменно заставляло беседу оживиться. В этой женщине не было ни следа высокомерия или кокетства. Врубелю казалось, что настолько естественную манеру держаться у дамы он встречает впервые.
Врубель смотрел на хозяйку и никак не мог как следует запечатлеть в голове ее облик. За годы обучения рисованию и живописи он видел столько женщин, что уже, казалось, не удивлялся сколь угодно красивым чертам и должен был глядеть на них спокойно и со знанием дела, с каким любой мастер смотрит на материал для работы, зорко подмечая самые важные особенности.
Однако сейчас привычка, выработанная годами, изменяла ему. Перед глазами Врубеля в который раз оказались лицо и плечи, шея, грудь и руки, темные волосы, в которых уже серебрилась седая прядь, однако художник отчего-то не мог увидеть всего этого вместе. Вернее, не мог увидеть так, как следовало бы увидеть обученному художнику. Облик Эмилии никак не складывался перед глазами Врубеля, снова и снова растворяясь в синеве необыкновенного, пронзительного взгляда ее глаз. Пусть даже хозяйка не была красавицей в общепризнанном понимании, художник, даже не сумев пока вполне усвоить ее внешность, уже решил, что Эмилия прекрасна. Прекрасна на особенный лад, неуловимый для глаз простого смертного.
Эта прелесть заключалась не только в облике. В Академии
