Ознакомительная версия. Доступно 32 страниц из 207
К поездке в Эшингем Кит отнесся с полным равнодушием и заявил, что ему все равно, где находиться. В те дни его единственным спасительным якорем оставалась Катриона. Он думал, что она по-прежнему его любит и что с нею он может рассчитывать на какое-то будущее. Ее письма хотя бы на короткие минуты пробуждали его от апатии.
Еще одним человеком, к которому Кит относился, по крайней мере, терпимо, оказалась Иззи. Она радостно и охотно приняла на себя роль его спутницы, растрогав всех. Она, и только она могла разговаривать с ним, рассказывать обо всем, что случилось за день, и не бояться услышать в ответ грубость и требование выйти вон. Она, и только она могла читать ему вслух. Эшингемская повариха рассказывала, что однажды видела, как Кит улыбнулся, слушая чтение Иззи. Это и многое другое лишь доказывало, в каком глубоком отчаянии он теперь жил.
Но даже Иззи не смогла утешить Кита, когда на него обрушилось новое горе: он потерял свою Катриону.
* * *
Жизнь снова наладилась, причем достаточно быстро. На удивление быстро. Париж остался Парижем. И пусть в нем теперь хозяйничали немцы, пусть на всех перекрестках появились немецкие надписи, а над архитектурными символами города развевались флаги со свастикой, город хотя бы остался цел. Его не бомбили, как многие другие крупные европейские города. Через две недели после прихода немцев город зажил вполне нормальной жизнью. Вновь открылись рестораны, театры, кино, школы. Особенно рестораны. Немцам пришлась по вкусу изысканная французская кухня. Симона де Бовуар как-то призналась, что еще не видела, чтобы люди поглощали еду в таких неимоверных количествах.
Естественно, немцы в Париже теперь были везде и всюду, однако никто не ожидал, что они станут частью города. Они ездили в автобусах, сидели в театрах (на лучших местах), в ресторанах (за лучшими столиками), фотографировали друг друга на фоне достопримечательностей французской столицы. Они болтали с хорошенькими девушками, попивали вино в уличных кафе. И более того, они вели себя вежливо и учтиво. Разумеется, в Париже установили комендантский час, из-за чего спектакли в театрах и вечерние сеансы в кино теперь начинались около шести часов. Существовали и другие правила, такие как необходимость постоянно носить с собой carte d’identité [72] . Время передвинули на час вперед, чтобы оно совпадало с временем Великого рейха. Были введены продуктовые карточки. Теперь каждому выдавалась carte d’alimentation [73] , что способствовало расцвету черного рынка. Но в остальном ничего ужасного пока не происходило.
Единственным событием, заставившим Люка поволноваться, было распоряжение оккупационных властей, опубликованное 27 сентября 1940 года, где разъяснялось, что евреями считаются «все те, кто исповедует или исповедовал иудейскую религию, или те, у кого среди дедушек и бабушек было более двух евреев». Далее в распоряжении сообщалось, что к 20 октября будет осуществлена перепись всех таких евреев.
Те, кто вел торговлю и занимался другими видами деятельности, были обязаны поместить на своих домах, магазинах и дверях кабинетов особый знак, свидетельствующий об их еврейской принадлежности. И только. Не так уж и страшно. Эту фразу, как новое заклинание, повторяли всюду: «Не так уж и страшно».
Гораздо хуже было то, что Люк так и не смог найти себе новую работу. Иногда ему перепадали заработки от других издательств: в основном редактирование. Еще реже удавалось написать статью для газеты или журнала. Все это приносило весьма скудные деньги. Сюзетт это очень не нравилось. Прежде ее муж, с которым она воссоединилась, зарабатывал весьма неплохие деньги. Сейчас они оба жили главным образом на ее заработки в модном доме Кристобаля Баленсиаги.
Сюзетт не была беременна, в чем и призналась Люку, печально глядя на него своими черными глазами. Она назвала свои прежние слова «ложной тревогой» и высказала сожаление, что ошибалась. Люка это не удивило.
Он перебрался в Пасси. Оставаться в районе площади Сен-Сюльпис не имело смысла. К чему платить лишние деньги? И к чему жить там, где все напоминало об Адели и детях? Он съехал, не сказав мадам Андре ни слова, захватив с собой лишь несколько любимых книг и вещей, которые в свое время перекочевали туда из квартиры в Пасси. Сюзетт встретила их появление раздраженным кивком, означавшим, что вещи вернулись туда, где им и надлежит быть.
Но Люка не оставляла тревога за Адель и детей. Он отчаянно жаждал получить хоть какие-то сведения о ней. Любые. Он совершенно не представлял, что́ с ней, жива она или нет, сумела ли добраться до Англии или застряла в одном из южных французских городов. Если застряла, то это еще не самое страшное. Ее участь могла оказаться гораздо страшнее. Люка преследовали кошмарные видения. Ему казалось, что Адель арестовали, бросили в тюрьму и даже убили, не пощадив и детей. В Париже до сих пор рассказывали об ужасах, творящихся на южных дорогах. Нередко Люк просыпался в поту от кошмарных снов. Но явь была не менее кошмарной. Он пытался себя убеждать: если бы с Аделью что-то случилось, если бы она не добралась до Англии, он обязательно об этом узнал бы. Но она не была его женой, и нечего «светиться», говоря, что была. Дети были вписаны в ее паспорт. В ее английский паспорт. А это гораздо хуже. В стране, где англичане официально считались врагами, это вообще никуда не годилось.
Семья Литтон почти наверняка не знала, что Адель собралась в Англию. Теперь в Лондон не позвонишь. Следовательно, им ничего не известно о ее местонахождении, если только она уже не приехала. Путешествие Адели превратилось для Люка в навязчивую идею. Он часами думал об этом, прокручивая в мозгу разные варианты. Он пытался расспрашивать друзей, знакомых, коллег. Естественно, его письмо, посланное с курьером «Стайла», так и не дошло.
Ему говорили, что прямые контакты с Лондоном нынче невозможны, но можно попытаться действовать через нью-йоркские конторы. Через несколько месяцев Филипп Лелон сообщил ему, что корреспонденция вряд ли достигла Нью-Йорка. Никаких указаний на то не было. Это становилось непрекращающимся кошмаром наяву. Слишком, слишком поздно Люк понял, до чего же он любит Адель. Но у него не было никакой возможности сказать ей об этом.
* * *
– Я его почти сшибла, – объявила сияющая Парфитт.
– Номер один! Вам не ставилась задача поразить летчика.
– В самом деле? – Парфитт повернулась к сержанту, всем своим видом изображая невинность. – Виновата, я так поняла. Подумала, что он враг.
– Никакой он не враг. Он всего лишь таскает прицепленный к самолету ветроуказатель. Вашу мишень. Вот по ней и надо лупить.
– А за штурвалом, случайно, не тот красавчик, который мурыжит нас на плацу? Если он…
– Нет, не он. А теперь отставить разговоры. В следующий раз будьте внимательнее. Номер два, вы следующая.
На стрельбище у них не было ни имен, ни фамилий. Только номера. Барти тщательно прицелилась и легко поразила цель.
– Вмазала!
– Неплохо. Номер три, ваша очередь.
Они упражнялись часами, стреляя по полотняному конусу ветроуказателя, который тащил за собой очень медленный и очень старый самолет. Управлял самолетом на редкость храбрый человек. Уж если кто и был достоин Военного креста – так это он.
Барти отошла назад, поморщилась, чувствуя, что опять натерла ноги до волдырей. Это упражнение было болезненным в буквальном смысле слова. Здесь им предстояло приобрести новые навыки: не столько пехотные, сколько артиллерийские. Все было иным: ритм, счет, отчего в головах и действиях возникала изрядная путаница. Всем девушкам понадобилось немало времени, чтобы перестроиться, поскольку все они поначалу бешено сопротивлялись артиллерийским порядкам.
– Нас учили маршировать, – первым же утром заявила Парфитт. – Я устрою этому краснорожему сержанту показательные стрельбы. А мишенью будет его задница. Как будто благодаря их заморочкам можно выиграть войну. Чертова армия!
Парфитт частенько делала решительные и малость неуместные заявления.
И все-таки им здесь нравилось.
Здесь их обучали по-настоящему. В Освестри они учились пользоваться сложными приборами: определителями высоты, приборами управления зенитным огнем. Учились правильно вести наблюдение с помощью биноклей и телескопов и не тонуть в лавине сведений, сообщаемых им измерительными приборами. В их задачу входило определение скорости ветра, расчет азимута и дальности. Все эти данные передавались стрелкам зенитной батареи, которым нужно было знать, в каком направлении стрелять, на какой высоте и с какой скоростью движется самолет и каково в данный момент направление ветра. Нужно было учитывать все, вплоть до особенностей пороха. Оказалось, что подобрать одинаковые партии столь же сложно, как в вязании подобрать пряжу, точно совпадающую по цвету с уже связанным куском. Каждая партия требовала своих расчетов.
Равным образом не было и двух одинаковых зенитных орудий. Они узнали, что возраст зенитных пушек определяет характер стрельбы так же, как и возраст человека – его поведение. Один удачный выстрел еще не означал, что следующий будет таким же, потому что за это время ветер успел поменять направление и азимут тоже стал другим. Все это было трудным, но чертовски интересным и волнующим. К тому же премудрости зенитной стрельбы обладали еще и прекрасным терапевтическим эффектом. Как-то вечером Барти обнаружила, что за несколько недель ни разу не вспомнила о Лоренсе.
Ознакомительная версия. Доступно 32 страниц из 207
