этот гребень.
VI
ЗА ТРИ ДНЯ ДО НОЯБРЬСКИХ НОН[45]
Аврелий полагал, что после таких поспешных похорон поминки тоже будут скромными. Но Аррианий не поскупился на расходы, и среди пришедших проститься присутствовали все самые известные преподаватели Рима.
Ни Панеция, ни Корвиния, однако, не было. Банкир прислал вместо себя своего вернейшего помощника Николая, который сопровождал Камиллу с тупым усердием сторожевой собаки. Девушка была одета в простую серую тунику, копна тёмных густых волос уложена узлом на затылке.
Строгая причёска нисколько не скрывала лица, казалось, наоборот — только подчёркивала его совершенные черты: Аврелий любовался чистейшей линией профиля, изящной шеей. Уши были украшены, несмотря на траур, золотыми полулуниями.
Настроение у патриция было ужасное: крепкого сложения охранник не давал обменяться ни словом с Камиллой, и каждая попытка встретиться с красавицей хотя бы взглядом сразу же пресекалась скромностью, с какой она опускала глаза.
Разговоры вокруг велись формальные и нудные, и если учесть, что поминки всегда гасили отменный аппетит сенатора, понятно, что он почти ничего не ел, а только слушал скучный панегирик исключительным добродетелям покойной.
«Даже самые недостойные граждане, — подумал он, — испустив последний вздох, становятся верхом совершенства…»
— Она с детства была такой живой, непосредственной… — вспоминала математик Юния Иренея.
— Но когда подросла, стала разумнее… — уточнил Аррианий.
— Лучилла оказалась бы даром богов для любого мужчины… — добавила Помпония, хлюпая носом.
— Она была бы для меня прекрасной женой, — посетовал Оттавий, несостоявшийся супруг. — И она любила меня…
— И ты даже не представляешь как, — еле слышно произнесла Камилла, и за столом наступило неловкое молчание.
«Если и правда, что она одно время вздыхала по Оттавию, то в последнее время её чувство, должно быть, сильно охладело», — подумал Аврелий.
Нередко хрупкая любовь, столкнувшись с непредвиденными препятствиями, улетучивается раньше времени из-за разочарования, и тот из любящих, кто ожидал от своего избранника большего и, возможно, чересчур многого, начинает вдруг замечать его недостатки или даже убожество.
Если отношения молодых людей сложились именно так, то можно было не сомневаться, кто отказался первым: конечно, не Камилла с этой волевой складкой у рта! Кроме того, женщина, которой пренебрегли, обычно стремится приписать вину за то, что её бросили, более удачливой сопернице и нередко начинает ненавидеть её…
Поминки подходили к концу, и настал самый подходящий момент, чтобы привести в исполнение задуманное.
— Прошу прощения, я не совсем хорошо себя чувствую… — извинился Аврелий, держась за живот.
Ванная комната находилась как раз рядом с туалетом. Конечно, было маловероятно, что гребень всё ещё там, но всё-таки стоило заглянуть.
Войдя в ванную, патриций с огорчением увидел, что помещение вымыто и приведено в порядок: на деревянных скамьях не было мягких шерстяных подушек.
Аврелий стал соображать: куда могла деть гребень аккуратная рабыня? Конечно, отнесла в комнату хозяйки и положила в какую-нибудь шкатулку или сундук.
Он тихо приоткрыл дверь, осмотрел пустой коридор, быстро проскользнул в атриум, куда выходили двери нескольких жалких и неприглядных семейных комнат, и попытался угадать, в какой из них жила Лучилла.
Комната девушки должна была находиться во внутреннем дворике, и, чтобы попасть в него, Аврелию следовало пройти мимо двери в столовую.
Тут он услышал чьи-то шаги и увидел двух слуг, которые направлялись туда с серебряными блюдами, полными фруктов и сладостей для достойного завершения поминок.
В тот самый момент, когда рабы входили в столовую и заслонили собою дверь, так что оттуда не виден был коридор, Аврелий прошёл во двор и открыл первую же попавшуюся дверь.
Войдя в помещение, он сощурился, чтобы привыкнуть к полумраку, и осмотрелся: окрашенная кровать, резной сундук, столик из розового дерева… И на скамье небольшая шкатулка, та самая, которую он сам преподнёс Лучилле в качестве свадебного подарка.
Может быть, черепаховый гребень лежит там, среди духов… Патриций открыл шкатулку и пошарил между алебастровых баночек: вот он! Чтобы увидеть надпись на ручке гребня, света было недостаточно, и он приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы рассмотреть её. «Лучилла», — прочитал он крохотные позолоченные буквочки.
Тут гребень выскользнул у него из рук, и на другой его стороне он увидел: «Лучилла Камилле». Он не ошибся: гребень принадлежал не покойной, а её сестре!
— С каких это пор сенатор хозяйничает в чужих комнатах? — неожиданно прозвучал низкий властный голос, и Аврелий обернулся, устыдившись, словно застигнутый врасплох мальчишка. — Высокий магистрат проникает в мой дом, как вор… — продолжал звучать голос.
Аврелий осмотрелся, чтобы понять, откуда исходит этот более чем справедливый упрёк, и стал спешно придумывать какое-нибудь убедительное объяснение своему появлению тут, как вдруг заметил лёгкое колыхание занавеси и вытянувшуюся из-за неё костлявую, морщинистую руку с набухшими голубыми венами.
Патриций нерешительно шагнул вперёд, но прежде, чем отодвинуть занавес, помедлил в ожидании, что согнутый палец на этой руке поманит его.
Пройдя дальше, он увидел в полумраке лежащую на диване женщину и её сморщенные руки, выползавшие из вороха тканей, словно паучьи лапы, готовые ухватить невидимую муху.
— Я уже давно не встаю, молодой человек, однако глаза у меня ещё хорошо видят, — сказала старуха, — точно так же, как и хорошо слышат уши, на твою беду. Не бойся, покажи, что ты там прячешь!
Прошёл уже не один год с тех пор, как сенатора Публия Аврелия Стация последний раз называли молодым человеком, и ещё больше — с того времени, когда кто-то смел что-то приказывать ему.
И всё же, учитывая почтенный возраст матроны и её строгий, сердитый взгляд, высокий патриций почувствовал необходимость подчиниться.
— Курия, наверное, и в самом деле погибает, если принимает в ряды сенаторов такого, как ты, несчастного, опустившегося до воровства! — прохрипела старая женщина, рассматривая гребень, и Аврелий с досадой почувствовал, что краснеет.
— Слушай, давай по-честному, молодой человек! Объясни, зачем ты это сделал, и лучше, если расскажешь всё как есть. Я старая, но ещё в здравом уме, хотя всем кажется, что наоборот.
Аврелий позволял себе прибегать ко лжи, когда было необходимо, более того, он вообще нередко использовал обман, чтобы достичь важных для себя целей. Но посмотрев на бодрую старуху, он тут же позабыл придуманную небылицу, с помощью которой хотел обмануть её: эта гордая матрона заслуживала правды.
— Мне нужно знать, кому принадлежал этот гребень, Испулла Камиллина, я заметил его в ванной, когда… — он замолчал, побоявшись растревожить собеседницу.
— Когда нашёл тело этой бедняжки, — завершил его мысль слегка надтреснутый старческий голос. — Я могу ответить на твой вопрос. Это гребень моей внучки Камиллы. У Лучиллы был точно такой же. Сёстры близнецы сделали
