Глава 37
Мистина, узнав о похищении дочери, хотел было ехать с князем, но не решился оставить княгинь и Киев, полный перепуганного народа. Однако выходило, что угры опередят погоню на два дня, а значит, надежды догнать их не много.
– Ты что же – ничего не собираешься делать? – Сидя на лежанке, Эльга в изумлении смотрела на Мистину возле двери шомнуши.
Она была уверена, что его уже нет в Киеве, и послала к нему на двор узнать у домочадцев, что он намерен предпринять. Вместо ответа явился он сам, и вот выясняется, что он вовсе не собирается гнаться за уграми, похитившими его младшую дочь.
– Мне ничего не нужно делать.
– Ты оставишь свою дочь уграм?
Эльга встала и подошла к нему, желая убедиться, что разговаривает с тем самым человеком, которого знала двадцать пять лет.
От недоумения и тревоги ее затрясло. Всех детей Уты Эльга знала с рождения, а с тех пор как они оказались разлучены с матерью, чувствовала себя обязанной заменить им мать. Она знала, как хорошо Мистина умеет держать себя в руках, но его спокойствие в то время, как его родную дочь увезли кочевники, все же ее поразило. Он владел своими чувствами, но они у него были, и собственных детей не никогда не считал грязью под ногами.
– Она уехала с ними с добра́[709].
– Как такое может быть? Витляна? С уграми? Жаждет жить в кибитке и доить кобылиц? Не мути!
– Они давно уже строят избы навроде северянских, тоже круглые, как ёрту. И уже полвека не кочуют, а только иногда ездят торговать. Точно как мы. Сама меня попрекала, что я забыл, как это бывает в двадцать лет, – добавил Мистина, глядя в полные недоумения глаза Эльги. – И сама не помнишь, как это бывает у девок молодых? Встретила парня красивого, и разум побоку.
– Ты за верное знаешь… что это ее воля?
– Вернее некуда. Она сама сказала. Я тебе больше скажу. – Мистина взял руку Эльги и успокоительно прижал к своей груди. – Я за нее и вено получил. Честь рода перед богами не пострадала.
– Перед богами… То есть ты… ты сам с добра ее отпустил?
Мистина на миг прикрыл глаза, подтверждая это. Эльга высвободила руку и отошла.
– Бедная Ута! – вполголоса воскликнула она, обращаясь к кровле шомнуши. – А я-то думала… стану Витляну замуж снаряжать, как дочь родную… А она… убегом… да еще с каким-то диким… сором какой…
Мистина неслышно приблизился, обнял ее сзади и стал целовать в висок, в щеку, в шею. Эльге не стоило думать над этим дальше: ведь хватит ума понять, что раз бегство невесты было подготовлено, то и невеста, и ее отец знали, что уграм придется спешно уходить. И что из-за этой поспешности не вышло справить свадьбу, как положено, и теперь замужество Витляны выглядит похищением, что позорит всю ее семью.
О том, что замужество Витляны вошло в условия сделки, Мистина никогда никому не расскажет. В глазах киян его дочь похищена убийцами Оттоновых послов. Но Мистина не просто так говорил, что ради большой цели иногда приходится жертвовать кусочком чести. Он был способен так и поступить.
– Постой! – Эльга накрыла его руки своими и развернулась, чтобы посмотреть ему в лицо. – Но если ты знал, что она уедет с уграми… ты знал, что они прикончат послов?
Мистина молчал. Много лет назад он поклялся никогда ей не лгать.
– Да ты… ты сам на них и навел… своего зятя новоявленного, да? Ты сам их послал… волкам в пасть.
– А скажешь, они не заслужили? Они ведь прикончили и Плынь, и грека твоего. Кто им дал право в Киеве людскими жизнями распоряжаться? Они тебя без папаса оставили – а ты их жалеешь? Не окажись рядом одноглазого Агнера, они убили бы Тови. Правда, тогда я бы своими руками им всем шею свернул. Свою участь они заслужили, и не один раз.
– Но можно же было… обвинить их… на суд вызвать. У тебя же есть тот денарий и нож… а у Тови есть видоки, что они умышляли на него и Явиславу…
– Если дать немцам говорить, они могли бы рассказать, что о мече знала Витляна. И Святша убедился бы, что был прав, когда винил меня. Он бы не поверил, что у меня не было с ними сговора. И что – полем доказывать, что я не вор?
Эльга помолчала. Ее коробило это хитро подстроенное разбойное нападение, но она понимала, что суд над немцами вылился бы в еще худшие беды.
– А теперь Витляна ни с кем в Киеве не станет об этом говорить, – закончил Мистина. – Святша получит Хилоусов меч… а Оттон впредь остережется слать к нам своих людей, чтобы лезли в наши дела. Пусть его там в Риме назвали императором, но здесь, на земле Русской, самый зубастый волк – это я.
* * *
– А ведь Тудор, бедолага, правду сказал. Вон же она, волотова могила. – Асмунд с седла показал плетью. – Немного они до нее и не доехали.
Княжьи гриди имели хороших коней и места побоища достигли в тот же вечер. Самые длинные дни в году миновали полмесяца назад, но до темноты оставалось достаточно времени, чтобы осмотреться. Рассчитывая, что разбираться с погибшим посольством приедет или Мистина, или сам Святослав, Тормар не велел ничего трогать на дороге. О жутком событии уже знали в окрестных весях, но, хотя любопытные жители приходили посмотреть, приближаться не смели, да и запах отпугивал.
Князь с двумя десятками гридей тоже остановился за перестрел, но и тут, когда ветер дул с юга, гриди кривились. Тела лежали на жаре третий день, оставлять их дольше было нельзя.
Закрыв рот и нос платком, Святослав проехался мимо телег. Он уже повидал мертвых тел и не особенно смутился, и суть произошедшего вскоре стала ему ясна. Ни у кого из убитых не было в руках оружия, вся их поклажа не тронута. Немцев не ограбили, а значит, не какие-то лихие людишки на чужое добро позарились. Да и откуда таким людишкам взяться под самым Киевом?
– Проедем дальше, устраиваемся на ночь, – сказал Святослав, вернувшись к гридям. – Завтра на заре поедешь, Игмоша, вели мужикам взять телеги и лопаты. Пусть в овраге уложат и землей засыплют.
– Лучше бы сжечь.
– Они христиане – у них не жгут. Им еще вставать, когда бог разбудит.
– Да как же они встанут, когда все ноги сгнили?
– У Тудора спроси. Он один теперь в Киеве остался…
– Им в раю новые ноги дадут, лучше прежних, – сказал Вальга.
– Может, в весь какую заедем? – предложил Хавлот. – Охота была в поле ночевать, когда тут мертвецы.
– Да что с них теперь? – Святослав взмахнул плетью. – Они если и встанут, то своих убийц искать пойдут.
– Пойдут искать их, а найдут нас.
– Ну ступай к мамке под подол спрячься, – привычно посоветовал кто-то из Игморовой братии.
Дружина проехала вперед с версту, встала на пригорке, где ветер с Днепра развеивал вонь. Набрали сушняка, развели костер. Все нужное для одного летнего ночлега у гридей было с собой: хлеб, сало и вяленое мясо, плащи, чтобы укрыться, сделав лежанку из набранного на ближнем лугу сена.
Быстро темнело. Пока князь не объявил своего решения, гриди спорили, стоит ли ехать в Витичев и можно ли еще догнать угров. Сходились на том, что догонять их особо незачем. Самим-то ради чего подставляться? Состояние трупов немало сказало опытным глазам о ловкости, с какой убийцы обращались и с луками, и с мечами. Но нам-то что до них? Кто придет за них жаловаться? Немцы – не свои, а если Оттону нужно, пусть он их и ловит.
Упоминали и Мистинину дочку – кто с сожалением, кто со злорадством.
– Свенельдич тоже нынче с убытком.
– А мог бы быть – с прибылью.
– Думаешь, больше бы обрадовался?
– Красивая была девка. Мало в Киеве таких.
– Нам все равно бы не досталась.
– Хотел от сорома спрятать – еще хуже вышло.
– Вот Гостята дурень – на какую-то плотву сушеную такую невесту променял.
– Это все те жабы! Сильные чары бабка сплела – подкинула поклад, и весь их сговор к лешим пошел…
– Да Гостята и раньше по другой сох – только не взошло у него, как ни бился…
