Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

На каминной полке крутился вентилятор – солнце, отражаясь в ее светлых волосах, воспроизводило этот любопытный эффект. Над голыми плечами Клео стояла та же аура, что над каждым листиком сада. Я жалел, что встревожил ее – она который месяц твердила, что меня бросили в Шеппертоне, как моряка на острове, и случай на ярмарке для нее выглядел еще одной попыткой внутреннего побега.

Мы стали старыми друзьями, так и не став любовниками – однажды я, будучи пьян и задумчив, заметил, что это технический недосмотр, на что Клео ответила поднятой бровью, понимающей улыбкой и молчанием. Но нас разделяла общая дружба с Диком. Разные взгляды на этого замечательного и загадочного человека развели нас друг с другом – а еще некоторая настороженность Клео со мной. Теперь Дика не стало, и мы остались сами по себе – внезапное осознание такого одиночества нередко приводит к установлению новых связей после похорон.

Мне хотелось ее обнять, но все кругом, в этом царстве желания и в мире будничных предметов, ускользало из рук. Чуткие ладони и застенчивые губы Клео, листья на дорожке, радуга на ветровом стекле машины стали идеальной версией самих себя. Смерть Дика преобразила хозяек в магазинах Шеппертона, статистов, выходящих со студии, детей на карусели. Отделившись от своих будничных я, они словно зависли вне времени и пространства, изгнанные из рая обыденности.

* * *

Я остановился у стола, на который Клео положила два манильских конверта. В них были памятки, переданные нам сестрой Дика. Под взглядом Клео, спрятавшейся за рюмкой джина, я извлек номерную табличку Калифорнии, выгоревший снимок Дика в кабине «Цесны», его фото с астронавтами и сотрудниками космического центра на мысе Кеннеди, сделанное в шестидесятые. Тут же были подносики из голливудского мотеля «Тропикана», фишки из казино в Лас-Вегасе и бейджик забытой конференции по психологии. Я разложил все в хронологическом порядке – насколько мог вспомнить. Фотографии и сувениры были кадрами из фильма его жизни, в котором Дик был и звездой, и режиссером. Безыскусное тщеславие молодого Сазерленда только укрепляло мою к нему любовь. Я радовался, что он умер тихо и без боли, в глубоком покое печеночной комы.

Клео вытерла глаза и взяла меня за плечо.

– Мощи. Кости святого. Ты все это сохранишь?

– Думаю, не стоит. Возьмем каждый что-то одно.

Я смотрел в солнечное небо над Шеппертоном и вспоминал рассуждения Дика о нашем восприятии времени. Если наше ощущение времени – архаическая конструкция, унаследованная от примитивных предков, не сделал ли Дик первый шаг к ее демонтажу?

Клео склонилась над столом, свет коснулся ее светлой макушки. Она вместе с детьми кружилась на карусели – неподвижная и вечно уходящая от меня. Едва касаясь, помня утвержденное ею расстояние между нами, я все же положил руки ей на плечи и обнял при свете дня.

* * *

Потом, когда я раздевал Клео в спальне, она положила ладонь мне на лоб, словно проверяя температуру.

– Не стоит ждать, пока ты взорвешься. Хорошо, что ушли наверх – эти подставки под пиво немножко нервируют. Как тот ваш жуткий фильм.

– Бедняга, он пытался сотворить чудо. Я видел, как он монтирует ленту, перекидывает отрывки туда-сюда, пытается составить головоломку. Он буквально редактировал собственную жизнь.

– А ты собираешься меня редактировать?

Я, удерживая ее руки, поцеловал сильные запястья.

– Непременно. Все аргументы и разногласия будут стерты. Оставим только вид слева…

– Но я себе нравлюсь справа – в правом профиле больше интеллектуальной цельности…

– Удачные кадры выделим, вызывающие вырежем…

– Господи, да я вся сплошь вызывающая! – Она помогла мне справиться с молнией. – Это тоже монтаж?

– Вот именно, – я довел язычок молнии до низа спины и позволил платью упасть с ее плеч. – Смотри на это так: я тебя раздеваю, а ты крутишь фильм в обратную сторону.

– Значит, все это просто ошибка киномеханика? Скажи я своей матери, что…

Она, дотянувшись, поправила створки трюмо и открыла дверь платяного шкафа так, что ростовое зеркало размножило наши отражения. И хитро взглянула на меня, проверяя, доволен ли.

– Чувствую себя как дома, – заметил я. – Как в «Леди из Шанхая».

– Чем я провинилась? Ее же застрелили!

* * *

Мы, стояли, голые, в окружении собственных образов: любовники, нашедшие друг друга на оргии в стеклянном доме. Нагие пары обступали нас, проникали друг в друга, полускрытые дверцами. На нас смотрели десятки объективов, умножались и в то же время распадались. Я держал в ладонях груди Клео, касался голубых жилок у ее широких сосков, гладил розовые бороздки от поддержек лифчика. Я поцеловал шрамик у нее в подмышке – незнакомую мне памятку детства – и пробежался губами по серебристым следам растяжек, как будто само время пропахало ее живот руками засевающей поле Цереры. Она взяла в руки мой пенис, тихонько покатала между ладонями, потянула пальцами за мошонку. Фаллические коридоры разбегались от нас – эротический лабиринт в невероятном дворце. Батальон любовников склонил головы, когда я поцеловал соски Клео. Я сел на кровать, она опустилась на колени на ковер, положив локти мне на бедра. Она взяла в рот головку пениса, коснулась языком кончика моей уретры, затем забрала глубже, прихватила зубами и легонько укусила вздувшийся мускул.

Я притянул ее к себе, посадил рядом и стал целовать бедра и бока. Она твердо вдавила меня плечами в подушки и оседлала, длинные волосы упали мне на грудь. Я откинулся, с радостью деля Клео с зеркалами, но та вдруг дотянулась пяткой до створки шкафа и толкнула ее. Стеклянный дом рассыпался, разбилось световое концертино.

– Только мы с тобой, Джим. Думаю, с бо́льшим нам теперь не справиться.

Она вернулась на подушки и легла рядом, смахивая волосы с глаз, подняв колени, чтобы я гладил ей вульву. Набухшие кровью половые губы гребешком встопорщились над клитором. Мои пальцы разделили их мятые створки и смочили напрягшуюся шишечку. Я приласкал горячую подушечку ее ануса, отвел мягкую шторку узелка. Я, лежа рядом, любовно мастурбировал ее. Когда внезапный выплеск намочил простыню, она ахнула в потолок и от смущения укусила меня в плечо. Переведя дыхание между моими бедрами, она притянула меня к себе.

Мы под наблюдением единственного зеркала любили друг друга до вечера. Лежа глубоко в ней, я не сомневался: этот секс переживет летние часы. Время отказалось сдаться Дику Сазерленду – Янусу, запертому в его беспощадной самооценке. Клео была права, закрывая серебристые экраны. С каждым взглядом в зеркало умирает малая частица нас. Из наших образов возникают стены