Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

Я зашагал сквозь полосу леса, почти поверив, что дети ждут меня у входа. Они разъехались к началу летнего семестра, но в моей памяти по-прежнему играли в парке. Блестящие глаза Элис, завиток белой челки Люси, взволнованный вопль Генри, поймавшего новую идею в движении воздуха и света. Парк щедро раздавал свои сокровища. Огромный вяз под ветром осыпался воспоминаниями. Я прикрыл глаза от солнца и взглянул в колеблющуюся крону, высматривая примостившихся в ветвях ребятишек – юные версии нынешних шеппертонских домохозяек и офисных работников. Может, я увижу и молодого себя? Худые щеки и непривычную стрижку, которые я с трудом узнавал в старом фотоальбоме?

Словно вызванный этими воспоминаниями, на стоянке машин, рядом со спортивным «триумфом» обнаружился молодой человек в полосатом деловом костюме и галстуке. Он поглядывал на меня, закрывая полотняный верх. Уходя вслед за детьми к фургонам в центре парка, я пытался понять его взгляд. Он как будто узнал меня. Его «триумф», судя по табличке номерного знака, был двадцатилетней давности – такой же, как машина, которую иногда одалживал мне Дик Сазерленд.

Меня, болтая сама с собой, догнала дочка соседа. Когда девочка взяла меня за руку и потянула к ярмарке, молодой человек оставил свою машину и целенаправленно зашагал к нам. Может быть, друг Элис или Люси? Форма его подбородка опять напомнила мне самого себя до женитьбы. Вяз встрепенулся, забросав солнечными зайчиками волосы держащейся за мою руку девочки, и я ни с того ни с сего вдруг преисполнился абсурдной уверенности, что этот молодой человек – я сам. Он окликнул меня, предостерегающе вскинув руку:

– Слушайте, вы отец?..

Обернувшись к нему, я чуть не сбил старшую сестру девочки, бежавшую за нами от реки. Пришлось помочь ей подобрать совок и ведерко, а молодой человек, пока мы извинялись друг перед другом, вернулся к машине. Избегая моего взгляда, он откинул верх и сел за руль. Я догадался, что он увидел меня с детьми – слишком старого для их отца и слишком молодого для дедушки – и заподозрил нездоровый интерес.

Я провожал его взглядом, пока шум мотора не затерялся за военным мемориалом и людными в обеденный час пабами. Когда он скрылся, я почувствовал, что чуть-чуть разминулся с самим собой.

* * *

Это ощущение неминуемой встречи нарастало во мне полгода после смерти Дика Сазерленда. Каждое утро я просыпался, в начале рабочего дня, залитый теплым весенним светом и необъяснимым вдохновением. Я ждал от смерти Дика уныния, испытания, еще более жестокого из-за недоснятого сериала, а вместо него пришло великое освобождение. Воздух у выхода из крематория был таким ярким и острым, что я, шокировав Клео Черчилль, стал высматривать над трубами дымок сожженной плоти.

Светское прощание, с органом в магнитофонной записи и поддельной торжественностью обстановки, напоминало ритуал новой, еще недоразвившейся религии, и это впечатление усиливалось от великого множества присутствующих телепродюсеров. Им, прячущим за толстыми очками вечные мечты о двенадцатичастном сериале, Дик, должно быть, виделся воплощенным божеством эпохи глобального телевидения. Мы хоронили того, кто с изощренной предусмотрительностью заранее внедрился в киноархив Би-би-си.

Я успел погоревать о Дике, пока тот был еще жив, понимая, что повторы его старых программ скоро вернутся на экраны. При всей неприязни к нашей документальной ленте, я был благодарен Дику, выбравшему меня ведущим. Сняв мистический покров со своей смерти, он избавил меня от страха перед своей. Впервые после рождения детей я почувствовал, что совершено покончил с прошлым и волен строить новый мир из материала настоящего и будущего.

Само время, очертя голову увлекавшее нас к какой-то своей цели, ослабило хватку. День мог длиться столько, сколько мне хотелось. Встав из-за машинки, я мог целый час смотреть, как паук плетет паутину. Гуляя у реки, я останавливался среди вязов и ждал, пока время уляжется, прислушиваясь к его мерному дыханию за деревьями. Я узнавал тайну и красоту листьев, доброту деревьев, мудрость света. Мой маленький дом, уютные улочки и сады сияли так же ярко, как во время эксперимента с ЛСД и в то бесконечное лето, когда родились Генри, Элис и Люси.

* * *

У входа на ярмарку матери сплетничали и рылись в сумочках, а дети нетерпеливо мялись у кассы. Они с визгом бросились к карусели, оставив позади одинокого медноглазого сына журналиста из Пакистана. Тот застенчиво улыбнулся, когда я купил ему билет, и стрелой рванул за остальными.

Карусель кружилась, дети взвизгивали под бренчащий напев старинного органчика. Поднимались и опускались лошадки и единороги. Маленькие ручки тянули лошадей за гривы, косички развевались в воздухе, а испуганные вскрики сменялись нахмуренной серьезностью.

Глядя, как они проплывают мимо, я подступил ближе к вращающемуся куполу. Свет и звон вытягивали из ветра воспоминаний видение моих собственных детей на этих косматых единорогах. Двухлетий малыш сосредоточенно пилотировал миниатюрный самолетик – молча от страха, он следовал взглядом за горячими вздохами органчика.

Я смотрел на эту волшебную сцену, и карусель представлялась мне почти неподвижной, навеки сохраненной в единственном мгновении. Впервые я смотрел дальше этих маленьких наездников, за серебряный лес столбиков и вращающиеся зеркала под крышей. Все, кого я знал, оседлали единорогов: Мириам и Дик Сазерленд, совсем юная Салли Мамфорд и мальчишка Дэвид Хантер. Я шагнул вперед, высматривая пустое седло для себя…

– Джим, осторожно! Ты что делаешь?

Деревянная колонка ударила меня по руке. Карусель с шумом и блеском неслась мимо: шелушащаяся краска, отслаивающаяся позолота. Я отступил. Двое мужчин, ждавшие сыновей, поддержали меня, а твердая женская рука взяла под локоть, когда я пошатнулся в кружащемся воздухе.

– Джим… чуть в обморок не упал! – Клео Черчилль взяла меня за щеки и озабоченно всмотрелась в лицо. – Так и думала, что найду тебя здесь. Ты как будто готов был вскочить на карусель.

* * *

Солнечный свет залил сад за окном моего кабинета, развеселил ежевику и бузину, обступившую лужайки.

– Хорошо, что ты машину так не водишь… – Клео принесла из кухни джин со льдом. – Скажи мне, Джим… ты хотел попасть к детям?

– Не то чтобы… – Я заставил себя хихикнуть и потер ушибленную руку. Розоватое сияние ангостуры растворялось в джине, как кровь, на которую смотришь сквозь крыло бабочки. Владелец карусели с сыном прогнали меня, заподозрив в недобром. – Я забыл, что она движется – солнце сыграло со мной скверную шутку, превратив карусель в подобие стробоскопа.

– Ну