Свершится зло — не помешает никто, некому помешать. Похоже, что все хотят здесь торжества зла. Даже Али хочет — устал он от ожидания, измучился. Он замирает, будто сон и в самом деле сковал его.
Поверил хивинец, что спят его спутники. Выждал время, почти неслышно сполз с ковра и подушек и, эфой черной извиваясь, хватая руками паласы, упираясь ногами в курпачи, стал выбираться из юрты. А там, на воле, уже поднялся и, пригибаясь, пошел, шурша песком и сухими травами.
Можно было проснуться тем, кто в юрте. Теперь-то играть ни к чему — зло выпустили. Нет его в юрте. Но страшно было признаться, что играли. И они, Али и Кабул, сопели, как прежде. Обманывали себя, обманывали судьбу и бога.
Только разве обманешь! Сердце Али колотилось. Он задыхался, звал на помощь всевышнего, слал страшные проклятия всем распутницам мира.
Но дыхание его было ровным, как и у Кабула.
Сколько прошло времени, неизвестно. Али казалось, что миновала вечность. А миновали всего лишь какие-то минуты.
Застучали легкие торопливые шаги — явно не хивинца. Тот ступал спокойно и тяжело. Откинулся полог, и вырос в проеме на фоне синего неба и звезд силуэт Кумар.
Она сказала спокойно и устало:
— Уберите хивинца с моей постели. Он мертв…
Али прискакал в аул, когда совет на высоком холме уже закончился. И хорошо, что закончился. Переполошил бы своим появлением и своим видом Айдосов помощник: был он черен. И конь был страшен — изошел пеной, ноги его дрожали от смертельной усталости. Пал бы тут же на холме, да плеть седока не давала пасть. Гнала и гнала.
На тревожный топот коня из юрты выскочил Айдос:
— Что, Али?
— Беда, мой бий.
Али хотел слезть с пегого, но не смог, повалился через седло, и Айдос подхватил своего помощника, как подхватывают падающий хурджун.
— Враги, что ли, напали?
— Ой, не знаю, бий. Могут и напасть… Убит хивинец!
Злые желваки заходили на скулах Айдоса:
— Не уберег! Застонал Али в отчаянии.
— Не смог, мой бий.
— Кто посмел?
— Кумар, сноха ваша.
Другое бы какое имя назвал помощник, принял бы Айдос. С болью или без боли, а принял. У него и самого вертелись на языке всякие имена. А вот красавицу Кумар, жену Мыржыка, принять не мог. Что-то нежное, чистое и доброе было рядом с этим именем. И вдруг! Не путаешь, Али? Ее ли это рук дело?
— Да. Вошла к нам в юрту и сказала: «Уберите хивинца с моей постели. Он мертв».
Айдос взял за руку помощника, повел в сторону от юрты, в которой дремали задержавшиеся гости из рода кунград, трое или четверо, велел опуститься на жухлую траву. Спросил:
— Кто знает об этом?
— Кабул.
— А где он?
— В ауле Мыржыка. Стережет тело хивинца. Спрятали мы его в хлеву.
— Не убежит Кабул?
— Ручаться не могу, мой бий. Боится хана. Гость-то был племянником правителя. Казнят нас всех.
Большой тяжелой рукой Айдос тронул плечо Али. Будто похлопал. То, что была тяжела рука, стремянный не почувствовал, а что спокойна — понял.
— Если казнят, то одного меня, — сказал Айдос.
— Зачем же тебя, великий бий? Она виновата. Она, Кумар!
— Нет, Али. Сноха не виновата. Поступила, как должна поступать каждая степнячка, защищая честь семьи и рода. Хвала Кумар!
— О великий бий…
Али хотел сказать, что Кумар сама заманила хивинца в свою юрту, обольщая улыбками и взглядами. Но не сказал. Если бий оправдывает сноху, значит, так нужно ему. Ведь он послал хивинца в аул Мыржыка к этой проклятой Кумар! Не в другое место, не к тому же Кабулу…
Али посмотрел на бия, желая понять его, утвердиться в своих подозрениях, но сделал это так робко, так неясно, что Айдос не заметил ни сомнений, ни любопытства своего помощника.
Он думал о Кумар, думал о себе, о судьбе главного бия.
— Все на себя беру.
Успокоиться бы надо Али. Снял с него бий вину за гибель хивинца. Со всех снял. Даже с этого ничтожного двуликого Кабула. А не явилось спокойствие. Не скажет же Айдос хану, что сам убил его племянника. Да и как такое скажешь! Не поверят, начнут дознаваться, и выйдет, что зарезала хивинца все же Кумар, а рядом были Кабул и Али. Сообщники вроде.
— Великий бий! — протянул руки к Айдосу стремянный, не зная еще, что просить у господина своего: защиты или наказания.
Айдос отстранил их.
— Нет на тебе крови, и не пытайся смыть ее. Чист ведь…
— Гость, однако, мертв?
Не сразу ответил бий, и ответил не то, что ждал Али: Так, может, и лучше.
Голос его не дрогнул при этом. Достоин, значит, был смерти племянник хана или нужна была эта смерть для чего-то великого, о чем не знал Али.
— Остались ли в тебе силы? — спросил Айдос.
— Сколько их надобно, бий?
— Столько, сколько требуется степняку, чтобы пересесть на другого коня.
— Малого требуешь, бий. Сяду.
Тогда садись и скачи обратно в аул Мыржыка. Заройте хивинца в загоне, как падаль, заткнув в его рот кизяк коровий… Кабулу передай: в четверг поедет со мной в Хиву и подтвердит все, что скажу я хану о гибели его племянника. Для других пусть язык его будет немым. Молчащему сегодня даруется жизнь завтра.
— Великий бий! — снова простер руки к Айдосу стремянный, — Хватит ли у меня сил доскакать до Хивы?
— Бедняга… — грустно улыбнулся Айдос. — Разве я требую от тебя невозможного? За аулом Мыржыка тебя сменит Доспан.
Когда Кабул увидел мертвого хивинца, смерть вроде бы коснулась его самого. Ни шевельнуться, ни слова сказать он не мог. Уставился в открытые глаза мертвеца и будто окаменел.
Мысль, однако, работала и была торопливой, Бежать!
И он побежал бы, наверное, да не дала убежать Кумар. Стояла, проклятая, в дверях и ждала, когда Кабул и Али поднимут мертвого с постели ее и вынесут во Двор.
Можно было убежать потом, после того как выволокут за ноги хивинца и бросят в хлев.
Но пришла иная мысль, иная, осторожная: куда бежать? В свой аул? Так он не за степью, не за Аралом. Найдут ханские нукеры, выволокут бия из собственной юрты, как выволокли сейчас этого безмозглого хивинца, накинут аркан и — в Хиву. А там — на плаху.
Бежать нельзя. И оставаться в ауле Мыржыка тоже нельзя. Что делать? Самому накинуть на шею веревку и удавиться? С бездыханного какой спрос!
Застонал, заскулил, как затравленный волк, бий Бежать нельзя, и умереть в собственной петле не хочется. Стал клясть Айдоса. Заманил все-таки в силок, обхитрил. Теперь живым отдаст хану. И посмеется еще Прежде Кабул хотел посмеяться над старшим бием, а получилось наоборот: старший бий смеется над Кабулом. Сидит на своем высоком холме и хохочет. Впрочем, как знать… Прискачет Али, объявит о смерти хивинца — подавится своим смехом Айдос.
Подавится не подавится, смех не камень, в глотке не застрянет, а застрянет, что проку Кабулу… Хивинца-то убили не на холме совета, а здесь. И привел его сюда Кабул.
«Ойбой! Где были мои глаза, когда правил коня на холм Мыржыка? Где были уши, когда Айдос уговаривал хивинца ехать к младшему брату своему, обещая покой и радость? Вот он, покой, вот она, радость!»
Волк затравленный кидается на охотника. Кабулу хотелось вцепиться в горло Айдоса и перегрызть его. Он даже выглядывал из юрты, приближая встречу со старшим бием. Смелости Кабулу, однако, хватило ненадолго: представив рядом с собой Айдоса, он тут же сникал, уходил обратно в юрту, прятался в самый дальний край ее. Так уходит волк, который уже не собирается загрызть охотника, когда он боится, как бы не загрызли его самого.
В темноте, среди одеял и подушек, увидела бия Ку-мар, внося в юрту утренний чай.
— Кайнага, — сказала она, — позавтракайте. Сказала так спокойно, ласково, будто ничего не случилось этой ночью и в хлеву не лежит мертвый хивинец.
Налила в пиалу чаю и протянула ее Кабулу. Той самой рукой протянула, которой убила своего гостя.
«Великий аллах! — ужаснулся Кабул. — Это не жена Мыржыка, это подруга самого сатаны».
— Доченька, — произнес жалостливо Кабул, — до еды ли? Гнев хана ждет нас.
Она подняла высоко свои тонкие, как крылья ласточки, брови, будто не понимала, о чем говорит бий, будто со сна плетет он несуразицу.
— Ешьте, кайнага!
— Сношенька, мы не виноваты. Все Айдос. Он послал на наше несчастье хивинца, он велел принять его в доме Мыржыка.
Снова нес несуразицу бий.
— Язык-то ваш, кайнага, не слуга вам. То зовете меня дочкой, то сношенькой. И почему об Айдосе говорите? Хивинца-то привели сюда вы.
— Что городишь, сестричка?! Я по пути здесь оказался, домой ехал…
— Путь в ваш аул лежит в другой стороне.
— Как же бросить гостя на полдороге?
— Бросили же сегодня… В хлеву он.
Не Айдосу, оказалось, надо было грызть горло, а этой дьяволице.
— Проклятая! — завизжал Кабул. — Заодно с Айдо- сом ты. Вместе вы погубили племянника хана.
