его палкой.
– Простите, сэр, я заболел, сэр, – испуганно лепетал мальчик, и правда немного зеленоватый с виду.
– По мне, так ты выглядишь превосходно! – резко ответил Носач и шесть раз стукнул беднягу по руке.
Том видел, что мальчик силится не заплакать.
Как-то раз сам он попросил разрешения не присутствовать в церкви из-за внезапного приступа головной боли, ему отказали.
– Вы обязаны быть там, – сказали ему. – И больше ни о чем таком не просите. Если не явитесь, вас выпорют.
Пытаясь не обращать внимания на пульсирующую боль, Том склонил голову и постарался как можно лучше исполнять молитвы. Он чувствовал себя разбитым, но не хотел, чтобы наставники подумали, будто ему не терпится покинуть церковь, ведь он любил Господа и желал служить Ему как можно лучше.
Но как же легко было совершить проступок! Даже теперь, проведя в колледже несколько недель, он случайно нарушил одно из множества предписаний. Вчера он оставил раскрытой на столе прекрасно иллюстрированную рукопись из библиотеки колледжа, а сам пошел взять еще бумаги. Прошло всего несколько секунд, и Носач был тут как тут, смотрел на стол Тома с лицом мрачнее грозовой тучи.
– Оставлять раскрытыми ценные книги запрещено! – пролаял он.
Том весь сжался, стал многословно извиняться и внутренне готовился к порке. Но случилось чудо: наставник отпустил его без наказания, сказав только:
– Больше так не делайте.
* * *
В тот вечер Том был рад наконец забраться в постель. Лежа рядом со своим беспокойным товарищем – мальчики младше пятнадцати лет спали по двое, – он не мог оторваться от мыслей о доме. Считалось, что ему повезло и он должен быть благодарен, но в тот момент он просто хотел опять оказаться в Ипсвиче.
Таверна его родителей по всем меркам считалась жилищем небедным – крепкая, отделанная деревом, теплая и гостеприимная. Отец был человек деятельный, многое умел и с готовностью брался за любые задачи, являясь одновременно хозяином постоялого двора, мясной лавки и йоменом-фермером. Он владел землей в Стернфилде, где пасся его скот. Заготовленную им шерсть кораблями доставляли из Ипсвича на английский рынок в Кале, откуда продавали в Бургундию. Ипсвич процветал благодаря этой торговле. Том очень рано понял, как важно для Англии производство шерсти; в него это буквально вдолбили. Однако отец не состоял в гильдии и не достиг такого положения, как дядя Эдмунд. Брат матери Тома был очень важной персоной: богатый торговец и полноправный гражданин города, он представлял Ипсвич в парламенте. Действительно, если бы не дядя Эдмунд, Том ни за что не оказался бы здесь и не лежал бы сейчас на тонком тюфяке в этой холодной спальне. А вот Роберт Уолси, напротив, был слишком вспыльчив и бескомпромиссен, чтобы обрести уверенность влиятельного человека. Сколько Том себя помнил, отец все время вел какие-то мелкие тяжбы в судах.
Однако, несмотря ни на что, Том любил отца, который явно желал лучшего для своих детей – самого Тома и его старших братьев, болезненного Роба и добродушного Уильяма, – и не стеснялся выказывать свою привязанность к сыновьям. Нетерпеливый с другими, он тратил время на то, чтобы научить их, как доить коров, рубить мясо и вести счета; брал всю семью на рынки и ярмарки, которые устраивали на многолюдной площади Корнхилл, где они жили. Но мать Том любил больше. Он слышал, как люди, вероятно полагая, что он не слышит, говорили, мол, отец взял себе жену не по чину, и соглашался с этим, так как родные матери, Даунди, были богатыми и влиятельными йоменами из Тетфорда. Мать не была джентри, но обладала изяществом и элегантностью, которых не хватало другим городским женщинам. Она отличалась добротой, набожностью и щедрым сердцем. Том обожал ее.
Мать и отец очень хотели, чтобы он преуспел в жизни, и дядя Эдмунд поддерживал их, говоря, что такой блестящий юный ум нужно пестовать.
Отец знал, чего стоит успех.
– Образование открывает путь наверх, – частенько говаривал он.
Он, хотя и был небогат, как-то сумел наскрести восемь пенсов в квартал, чтобы отправить Тома в грамматическую школу в Ипсвиче.
– Вы одаренный и трудолюбивый мальчик, – сказал он Тому. – Я ожидаю от вас больших успехов. Все мои надежды обращены на вас, так как ваши братья не добьются в жизни и половины того, чего добьетесь вы.
Для отца это было в порядке вещей, поскольку он, человек амбициозный и волевой, любил поступать по-своему. Его мало заботило, что думают о нем другие люди. Когда он пригонял скотину с фермы на забой к своей мясной лавке, то позволял животным носиться по улицам, не внимая жалобам на производимый ими беспорядок, оставляемый повсюду навоз и распространяемые болезни. Городской совет, которому надоело терпеть отцовскую дерзость и пренебрежение все более строгими требованиями держать свою скотину взаперти, вконец обозлился и вызвал отца на суд к мэру, где на него наложили штраф, однако Роберт Уолси и на это не отреагировал. Кроме того, отца подвергали штрафу за то, что он позволял использовать свой дом как притон для азартных игр, за продажу испорченного мяса, неполных мер эля и за цены выше установленных законом. Том подозревал, что именно поэтому его отец так никогда и не стал свободным гражданином Ипсвича.
Но он любил своего норовистого родителя, спокойно относился к беспорядку и грязи, царившим в таверне, и находил, что отца очень легко порадовать. Любознательный мальчик обладал быстрым умом, хотел учиться, и учеба давалась ему легко. Каждый день он совершал короткую прогулку от дома до школы, расположенной у ворот монастыря Блэкфрайерс, позади церкви Святого Петра. Грамматическую школу основала купеческая гильдия, чтобы давать образование своим сыновьям, и у нее была столь отличная репутация, что местные аристократы – а этих людей не упрекнешь в интересе к образованию – отправляли своих отпрысков туда же. Под благосклонным, но суровым оком директора, мастера Сквайра, Том усвоил алфавит и основы латыни. Он выучил наизусть псалмы и воспылал такой любовью к музыке, что был назначен одним из хористов, которые пели каждое утро, когда вся школа сбиралась на мессу Пресвятой Богородицы в церкви монастыря Блэкфрайерс.
Возвратившись домой после полудня, Том помогал отцу на постоялом дворе. Посетители его любили, а пожилой сосед Эдвард Винтер, который жил в том же доме, где находилась таверна, и пользовался тем же колодцем, дружил с ним. Не раз, будучи под хмельком, Эдвард говорил Тому, что тот далеко пойдет.
– Ыбрзованье, – едва ворочая языком, выдал он как-то вечером, – ключ к ус-спеху, малыш. С таким умом, как у тя, попадешь в Вестминстер.
– Да будет вам, – с улыбкой отозвался Том,
