Каприччиоли», он не пощадил своих основных оппонентов и соперников – аббата Вермона, Кастри и, разумеется, Ломени де Бриенна, которого, как мы помним, уже в 1783 г. Вермон и Мерси через королеву пытались продвинуть на должность министра финансов.
Для понимания дальнейших версальских хитросплетений важно, как нам кажется, иметь в виду, что методы, которые использовал Калонн, пробираясь наверх, его пристрастие к набиравшей силу гласности, мощнейшему орудию Французской революции, в конечном итоге сформировали его как политика. Анонимная журналистика нравственно небезупречна по определению. Социальная же сатира в духе Бомарше, так активно используемая Калонном применительно к политике, неизбежно вырождалась в пасквиль, мастером которого он и стал.
Появление Калонна в правительстве окончательно разбалансировало версальские механизмы власти. Если при жизни Морепа Ментор гасил неизбежные взаимные амбиции и трения между министрами, то после смерти положение кардинально изменилось. Это особенно подчеркнуло назначение в ноябре 1783 г. на пост министра королевского двора решительного, грубоватого, склонного идти напролом барона Бретейля. В отличие от Кастри и Сегюра, креатур круга Полиньяк, Бретейль стал министром, полностью лояльным Марии-Антуанетте и ориентировавшимся на нее как в своих убеждениях, так и в политических расчетах. Бретейль пришел в правительство под лозунгом «дать царствовать королеве». А это, с учетом антиавстрийских настроений версальского двора, было опасной политикой.
Бретейль и Калонн столкнулись в связи с осуществленной в 1784 г. через министерство королевского двора покупкой для королевы у герцога Орлеанского замка Сен-Клу. Калонн, то ли задетый тем, что переговоры шли не через его министерство, то ли поддавшись на наущения антиавстрийской партии (покупка – вразрез с традициями версальского двора – должна была совершиться на королеву), попытался помешать ее оформлению. Только после резкого личного внушения со стороны Марии-Антуанетты, пригрозившей запретить министру появляться в доме Полиньяк, когда она там находилась, Калонн пошел на попятную. Тем не менее – и этого, судя по всему, Мария-Антуанетта не могла простить ему до конца своих дней – министр составил купчую таким образом, что права собственности королевы на Сен-Клу оказались ограниченными возможностью завещать замок только своим детям. Надо думать, ее глубоко задели передававшиеся при дворе слова Калонна согласно которым он не хочет, чтобы в случае, если королева умрет бездетной, австрийский император получил в свою собственность огромный участок земли вблизи Парижа[97].
Позиция Калонна в деле о приобретении Сен-Клу осложнила и отношения Марии-Антуанетты с Полиньяк, чьи возможности вмешиваться в политику после того, как Калонн был назначен министром, расширились. Вряд ли могла нравиться королеве и легкость, с которой министр финансов раздавал направо и налево пенсии и финансовые субсидии. Проводя, выражаясь современным языком, популистскую политику, хотя и ограниченную пределами Версаля, Калонн как бы брал на себя функцию, которую королева считала собственной исключительной прерогативой.
В итоге к весне 1785 г. резко осложнилось положение самой королевы. «Что я им сделала?» – эта знаменитая фраза Марии-Антуанетты была сказана именно в эти дни, во время посещения ею в начале июня Собора Парижской Богоматери по случаю рождения второго сына. «Город» по контрасту с восторженным приемом, оказанным ей после рождения дофина, встретил ее с обидной холодностью[98]. Соответственно, Калонн, еще в феврале говоривший друзьям: «Скорее просите что-нибудь, скоро я уже не смогу быть вам полезным», воспрял духом[99]. И напротив, Бретейль, демонстрируя, как мы полагаем, лояльность королеве, в марте отказал в руке своей внучки (ей, кстати, было в ту пору всего 11 лет) сыну Иоланды де Полиньяк Арману. На просьбу не обижаться герцогиня ответила: «Ссорятся только с друзьями»[100].
Словом, к лету 1785 г. мизансцена для скандала, безвозвратно погубившего репутацию французской монархии, была готова.
Глава 2. Интриги. Ожерелье королевы. 1785–1786
В пестрой картине обстоятельств, сопутствовавших гибели Старого порядка в тот момент, когда он переживал, казалось бы, пик своего развития, мы выделили три блока проблем: трудности функционирования австро-французского союза, продолжением которого стал династический союз Габсбургов и Бурбонов, общую деградацию системы власти во Франции в условиях «слабого царствования» и нерешенность вопроса о престолонаследии в силу того, что брак Людовика XVI и Марии-Антуанетты в течение первых семи лет оставался бесплодным.
Накал и диапазон политических интриг, рождавшихся на стыке трех кризисов – внешнеполитического, внутреннего и династического, и создали ту своеобразную атмосферу всеобщего разложения, в которой проходили последние годы царствования Бурбонов. Стирались грани между реальностью и мистификацией. Версаль начинал жить по законам пьес Бомарше.
Сюжет аферы с комментариями и разоблачениями
1
Для начала вкратце напомним события, приведшие к знаменитому делу об ожерелье, которое Карлейль назвал «прелюдией революции».
15 августа 1785 г. в Версале готовились отпраздновать Успение Богородицы (у католиков – Вознесение Девы Марии). Со времен Людовика XIII этот праздник отмечался с особой пышностью, с крестным ходом, в котором участвовали король, принцы крови, высшее дворянство. А поскольку в этот же день праздновались именины Марии-Антуанетты, торжественная служба в версальской часовне должна была проходить при огромном стечении народа.
Выход короля задерживался. С десяти часов утра в комнате заседаний Королевского совета он совещался о чем-то с министром двора бароном Бретейлем и хранителем печатей Мироменилем. Там же находилась и королева. Придворные терпеливо ждали, полагая, что за плотно закрытыми дверями обсуждается что-то важное. Вряд ли, однако, кто-то мог предположить, что речь шла ни много ни мало как об аресте кардинала Луи де Рогана, князя-епископа Страсбургского и великого дародателя Франции.
В записке, поданной за три дня до этого, 12 августа, на имя министра королевского двора, придворные ювелиры Бёмер и Бассанж обвинили кардинала в отказе оплатить бриллиантовое ожерелье стоимостью 1 миллион 600 тысяч ливров, купленное им, как он уверял, для королевы и по ее поручению. Поскольку королева категорически отрицала какую-либо причастность к этой истории, выходило, что кардинал Роган, обремененный долгами, завладел ожерельем мошенническим образом. Бретейль, ненавидевший Рогана, требовал примерно наказать кардинала. Мария-Антуанетта поддержала министра королевского двора.
По совету Миромениля и Верженна, справедливо полагавших, что публичный арест представителя одной из древнейших фамилий Франции неуместен и даже опасен для престижа монархии, Роган был приглашен в комнату заседаний Королевского совета. Кардинала вызвали из королевской часовни, где он в полном облачении готовился служить торжественную мессу.
– Вы купили бриллианты у Бёмера? – спросил у него король.
– Да, Ваше Величество.
– Что Вы с ними сделали?
– Полагаю, что они были переданы королеве.
– Кто дал Вам это поручение?
– Дама по имени графиня де ля Мотт-Валуа, предъявившая мне письмо королевы. Мария-Антуанетта не смогла сдержать эмоций:
– Письмо от меня, не разговаривавшей с Вами со времени вашего возвращения из
