и мне ответили, что это была мадемуазель де Валуа, супруга графа де ля Мотта. Несчастье, которое с ней приключилось, очень опечалило меня. Мне жаль этих молодых людей от всего сердца“»[104].
Большинство историков, занимавшихся делом об ожерелье, считают утверждения графини де ля Мотт о ее близости к Марии-Антуанетте в лучшем случае плодом фантазии, в худшем – злонамеренной клеветой, направленной на дискредитацию королевы. Не будем, однако, забывать, что в XVIII веке Версаль был проходным двором для прилично одетых авантюристов и авантюристок, имевших подлинный или поддельный дворянский патент. Один из парадоксов версальского протокола: для того, чтобы получить официальную аудиенцию у короля и королевы, претендент должен был представить доказательства дворянского происхождения с начала XV века. Доступ же в парадные помещения – но не во внутренние королевские покои – был открыт для всех, кто просто заявлял о своем благородном происхождении и был одет соответствующим образом. Послабления и вольности, внесенные в версальский этикет Марией-Антуанеттой, ее свободный образ жизни в Малом Трианоне, ночные прогулки в Версальском парке, появление на балах-маскарадах в Парижской опере, куда она порой приезжала в наемной городской карете, способствовали тому, что резиденция французских королей в конце царствования Людовика XVI превратилась в своего рода биржу, где проходимцы, фальшивые графы, друзья всемогущих министров торговали королевскими милостями.
Еще Ф. Функ-Брентано отметил, что в условиях, когда «воля какого-нибудь министра, фаворитки или даже самой королевы могла способствовать принятию – безо всякого контроля – самых важных решений», во дворце сформировалась процветающая индустрия недобросовестных посредников[105]. В 1777 г. некая мадам Кауэ де Вилье сумела выманить 200 тысяч ливров у генерального откупщика Луазо-Беранже, пользуясь расписками с поддельной подписью Марии-Антуанетты. Авантюристка попала в Бастилию, но, что характерно, роль в этом деле Марии-Антуанетты и принцессы Ламбаль осталась до конца не проясненной. Кауэ де Вилье, разумеется, утверждала, что она действовала по поручению королевы, расходы и карточные проигрыши которой всегда намного превышали ее доходы. В 1778 г. та же Ламбаль, ставшая уже суперинтенданткой двора королевы, представила ей очаровательную молодую женщину, супругу инспектора полиции Гупиля. Мария-Антуанетта приняла ее к себе на службу. Вскоре месье Гупиль предложил королеве свои услуги по скупке и уничтожению порочащих ее честь памфлетов, наводнивших Париж. Только после того, как в карманы супругов Гупиль перетекли немалые суммы, лейтенант полиции Ленуар выяснил, что они сами изготовляли уничтожавшиеся ими памфлеты.
Однако, пожалуй, самую загадочную роль в ближнем окружении Марии-Антуанетты сыграла некая Мария-Жозефа-Франсуаза Вальцбург-Фроберг. Еще совсем юной девушкой она встретилась на пути дофины в эльзасском городке Фрейденштадте во время ее путешествия из Вены в Версаль. Одной короткой случайной встречи этой авантюристке, называвшей себя баронессой Дюпон де ля Мотт (муж ее был однофамильцем, но не родственником мужа Жанны де ля Мотт) было достаточно для того, чтобы приобрести репутацию влиятельной придворной дамы, при посредстве которой приобретались королевские милости.
Баронесса Дюпон де ля Мотт, по какой-то странной случайности жившая в том же доме, что и графиня де ля Мотт, занималась своим малопочтенным ремеслом в течение почти десяти лет, пока в середине февраля 1782 г. не очутилась в Бастилии. При аресте у нее были обнаружены письма влиятельных министров и придворных – Верженна, Бретейля, герцога и герцогини Полиньяк, председателя парижского парламента Жоли де Флёри и целого ряда других[106]. Разумеется, со столь влиятельными знакомыми баронесса не осталась долго в Бастилии. При загадочных обстоятельствах она бежала в Брюссель, затем в Германию, а оттуда вновь вернулась в Париж, чтобы через несколько лет оказаться замешанной – правда, в эпизодической роли – в деле об ожерелье.
Нетрудно убедиться, что в этих, как и во множестве других подобных махинаций, немало общего. По существу, речь идет о настолько схожих случаях банального мошенничества и плутовства, что естественно встает вопрос, как такое могло происходить при версальском дворе. Отвечая на него, Л. Астье, а вслед за ним и Э. Лёве с полным основанием указывают на дурную службу, которую сослужило Марии-Антуанетте ее крайне легкомысленное отношение к традициям версальского протокола. Мария-Антуанетта, уверявшая впоследствии, что в глаза не видела Жанну де ля Мотт, признавалась в письме к сестре Марии-Кристине, супруге правителя Австрийских Нидерландов, что графиня – «несомненная интриганка самого низкого пошиба, хотя и не без некоторой привлекательности, в общем – вполне неординарное создание. Мне говорили, что ее не раз видели на секретной лестнице, ведущей в мои личные апартаменты, – очевидно, с помощью подобной стратегемы (не новой и для других интриганок) ей удавалось внушать легковерным людям, что она была вхожа в мой ближний круг»[107].
Это главное. Своим неосторожным поведением, особенно усилившимся во время «кризиса 30-летнего возраста», пришедшегося как раз на начало дела об ожерелье, королева, разумеется, давала слишком много пищи для спекуляций. И тем не менее ее репутация вряд ли серьезно пострадала бы, если бы внутренняя логика мошенничеств, происходивших на «заднем дворе» Версаля, не повторяла в точности алгоритм большого версальского двора, в котором охота за королевскими милостями составляла смысл существования его обитателей. Скандалы и мистификации, происходившие на «заднем дворе», лишь отражали, правда как в кривом зеркале, то, что было нормой в парадных покоях.
По сути, все дело об ожерелье собрано из эпизодов, неоднократно случавшихся на «заднем дворе». Мы имеем дело со вполне заурядной версальской историей, одной из многих, имевшей, однако, совершенно несоразмерные, судьбоносные последствия как для всех организаторов, так и для жертв этой махинации века.
3
В Версале Жанна де ля Мотт быстро обзавелась полезными знакомствами. Впоследствии было установлено, что в 1782 г. она обедала у жены версальского хирурга-акушера королевы, которым был родной брат аббата Вермона[108]. Надо полагать, немало полезной информации получила графиня и в беседах с неким Декло, музыкантом в камерном оркестре Марии-Антуанетты.
Постепенно Жанна влилась в процветавшую при дворе индустрию торговли королевскими милостями. При аресте в ее бумагах были обнаружены свидетельства того, что уже в 1782–1783 гг. она успешно пополняла семейный бюджет, без труда находя являвшихся в Версаль просителей, преимущественно из провинции, которые охотно верили, что имеют дело с дамой из ближнего круга королевы. Однако ее амбиции, причем не только финансовые, простирались значительно дальше. Ранней весной 1784 г. она наталкивается на золотую жилу. После третьего по счету голодного обморока 2 февраля 1784 г. что-то происходит в ее отношениях с кардиналом Роганом. Во всяком случае, именно в это время возникает тема посредничества графини в налаживании отношений князя-епископа Страсбургского с Марией-Антуанеттой. Дело в том, что королева, имевшая, как мы увидим далее, веские причины, чтобы подозревать Рогана, бывшего в
