событий, взволнованно объявила, что к боскету Венеры направляются жены графов Прованского и Артуа. Кардинал немедленно ретировался в сопровождении графини, Николь занялись граф де ля Мотт и Виллетт[114].
На следующий день Жанна показала баронессе д'Олива (разумеется, из своих рук) письмо королевы, в котором выражалось полное удовлетворение сценой в боскете Венеры. С баронессой расплатились, правда не полностью. Вечером вся троица плюс баронесса отбыли в Париж, как впоследствии утверждала Николь, в дворцовой карете. Этот факт до сих пор воспринимается рядом историков как свидетельство того, что сцена в боскете Венеры была организована графиней де ля Мотт во взаимодействии с кем-то из окружения королевы. Есть и сторонники точки зрения, что Мария-Антуанетта каким-то образом была участницей этой мистификации.
В своих мемуарах Жанна утверждала, что автором идеи свидания в Версальском парке была сама королева. Неуверенная в искренности раскаяния Рогана, она якобы хотела посмотреть со стороны, как тот поведет себя во время свидания с ней. Графиня писала даже, что Мария-Антуанетта сама предложила ей кандидатуру своей придворной дамы, которая была похожа на нее и могла сыграть ту роль, которую исполнила Николь Леге. Жанна, однако, не желавшая делить лавры ни с кем из окружения королевы, пошла своим путем, но, как утверждает, подробно информировала Марию-Антуанетту о подготовке свидания в Версальском парке, советуясь с ней по малейшим деталям[115].
Эта версия не выдерживает критики. Если Мария-Антуанетта и была каким-то образом причастна к мистификации в боскете Венеры (а полностью такой возможности исключать нельзя), то ни в коем случае не при посредничестве Жанны, безусловно не имевшей к ней прямого доступа. Она скорее выглядит делом рук группы придворных, возможно из «общества» Полиньяк, Артуа, словом, тех, кто участвовал в постановке «Женитьбы Фигаро» на сцене театра в Малом Трианоне в августе 1785 г. Ряд историков допускают, что королева, игравшая в этом спектакле Розину, наблюдала за свиданием Рогана и Николь Леге из укромного места.
Подробнее о механизме этой интриги мы поговорим позже. Сейчас же хочется обратить внимание на два обстоятельства, не вполне, как представляется, оцененных, но важных для понимания скрытых смыслов происходивших событий. Исследователи аферы с ожерельем давно подметили, что Николь Леге была одета Жанной для свидания в боскете Венеры как Мария-Антуанетта на известном портрете кисти Виже-Лебрен, выставлявшемся на салоне 1783 г. Портрет, как известно, был снят из экспозиции по требованию публики, нашедшей его неприличным, поскольку королева была изображена на нем в полупрозрачном муслиновом платье, напоминавшем ночную рубашку.
Существенно при этом другое. На этом портрете, как и на 25 других, написанных Виже-Лебреном между 1779 и 1793 гг., Мария-Антуанетта держит в руках розу. Деталь, похоже, неслучайная. Хотя бы потому, что, по свидетельству ряда мемуаристов, в том числе такого надежного, как Беньо, Николь, изображавшая королеву, должна была передать Рогану вместе с розой шкатулку с портретом Марии-Антуанетты, также с розой в руках. Беньо сам видел эту шкатулку и подробно описал ее, обратив особое внимание на розу, символика которой в представлении людей века Просвещения носила достаточно сложный характер. Красная роза символизировала любовь, и наличие ее на женском портрете могло интерпретироваться как желание прельстить смотрящего земными радостями. Цветок с розовым оттенком свидетельствовал о счастливой семейной жизни изображенной на портрете женщины, для которой муж являлся первым и последним возлюбленным. Белая роза – непорочность и смерть. Нетрудно представить себе, какие необозримые возможности открылись перед памфлетистами, – только ленивый не отметился парой строк на тему тайного любовного свидания кардинала и королевы.
Дело, однако, не только в этом. Символика розы не ограничивалась оттенками земных страстей. В античной традиции, перешедшей впоследствии в практику различного рода эзотерических обществ, роза символизировала тайну и молчание. В этом контексте роза, переданная на тайном свидании королевой кардиналу, невольно наводит на мысль об эмблеме розенкрейцеров: роза и крест. О том, что подобные аналогии не лишены определенных оснований, говорит, в частности, принадлежность к розенкрейцерству Калиостро и, возможно, самого Рогана. Не будем забывать, что одной из задач основанного Калиостро в Лионе «египетского ритуала» масонства было сближение тайного ордена с католической церковью. Если допустить, что это и являлось основой казавшейся современникам необъяснимой близости кардинала и Великого копта, то розенкрейцерская эмблематика могла быть элементом розыгрыша со стороны тех придворных кругов, которые не питали симпатий ни к масонам, ни к клерикалам. Упомянутые нами «общество» Полиньяк и Артуа с Калонном в принципе неплохо подходят для этой роли, хотя, разумеется, предположение это чисто гипотетическое.
Второе обстоятельство связано со временем, когда произошло свидание в боскете Венеры. Согласно официальной версии, видимо сфабрикованной в ходе следствия и судебного разбирательства, оно случилось в июле 1784 г., то есть до кражи ожерелья. Если же верить показаниям Жоржеля и Беньо, свидетелей серьезных и объективных, оно имело место в июле следующего, 1785 г., за две-три недели до наступления срока первого платежа. В этом случае существенно меняется трактовка и логика событий и мотивация действий их участников.
4
Блестяще срежиссированная и удачно исполненная мистификация в Версальском парке имела как минимум два положительных следствия, касающихся планов графини де ля Мотт. Во-первых, кардинал, который и после ареста какое-то время оставался уверенным, что в боскете Венеры беседовал с королевой, преисполнился к ней неограниченным доверием. Во-вторых, уже осенью 1784 г. Жанне удалось увеличить свой семейный бюджет на 120 тысяч ливров. Деньги были выплачены Роганом в два приема: в первом случае через еврейского банкира Серф-Беера, во втором – непосредственно из церковных фондов, разумеется, якобы по просьбе королевы и, конечно же, на благотворительные цели. Суммы, полученные графиней от кардинала, были настолько значительны, что позволили ей купить дом в Бар-сюр-Об, меблировать его, одновременно прилично обставив парижскую квартиру на улице Нёф-Сен-Жиль. Среди завсегдатаев салона, устроенного ею в этой квартире, были граф д'Эстен, маркиз Сессеваль, аббат Саббатье де Кабр, дипломат, служивший в Петербурге, а затем ставший депутатом парижского парламента, Баррас, будущий член Директории, видные финансисты и банкиры[116].
Сюда, на улицу Нёф-Сен-Жиль, 29 декабря 1784 г. ювелиры Бёмер и Бассанж принесли свое знаменитое бриллиантовое ожерелье. Это, может быть, самое знаменитое женское украшение из когда-либо существовавших, состояло из 644 бриллиантов чистой воды общим весом в 2842 карата[117]. Создавший это громоздкое (как он сам говорил, в «стиле рабыни») украшение Шарль-Огюст Бёмер, саксонский еврей, был ювелиром французского королевского двора (а с марта 1785 г. стал и личным ювелиром Марии-Антуанетты). Человек тщеславный, он вложил в ожерелье все свое состояние, погряз в долгах, но в течение десяти лет не мог его продать. Оцененное в середине 1770-х годов независимой
