с другой – стремившихся любой ценой и как можно быстрее избавиться от ожерелья. Иными словами, у всех участников этой мистификации были собственные резоны не замечать очевидной подделки.
В тот же вечер, 1 февраля, Роган в сопровождении слуги появился в доме Жанны де ля Мотт на площади Дофина в Версале. Ожерелье в сафьяновом футляре кардинал передал Жанне, не потребовав взамен даже расписки. Бледное, худое лицо «посланца королевы», явившегося забрать ожерелье, показалось ему знакомым. И неудивительно – это был не кто иной, как Рето де Виллетт. По его позднейшим показаниям, ожерелье они расчленили в тот же вечер, после ухода кардинала. Ювелиры в Париже и Лондоне, которым была продана большая часть бриллиантов, сожалели, что многие камни были повреждены – супруги де ля Мотт и Рето выковыривали их из оправы кухонным ножом.
Как удалось графине в течение шести с половиной месяцев – c начала февраля до середины августа – поддерживать в Рогане надежду, что его тайная переписка и услуги, оказанные королеве, вот-вот увенчаются назначением его главой французского правительства? Конечно, расчеты кардинала занять кресло главного министра не были такими уж безосновательными. После смерти Морепа в правительстве остро ощущалась потребность в министре-координаторе. Разочарование в Калонне приняло всеобщий характер, вспоминали, что в трудные для Франции времена проявлялись административные способности духовенства – появление в роли главного министра князя-епископа Страсбурга как бы продолжало традиции кардиналов Ришелье, Мазарини, Дюбуа, Флёри. При дворе и в городе было широко известно, что королева протежировала епископу Тулузскому Ломени де Бриенну, и он давно бы уже возглавил правительство, если бы не сомнения, остававшиеся у короля (и у Верженна).
Однако главную роль сыграли выдающиеся способности Жанны де ля Мотт к интриге. Она легко и безошибочно просчитывала многоходовые комбинации, уверенно манипулировала самыми разными персонажами – от прислуги до людей, занимавших видное положение при дворе, включая графиню Ламбаль и ее тестя герцога Пентиевра. Ей, прекрасно вошедшей в роль обездоленного потомка угасшей династии Валуа, удавались даже рискованные приемы, казалось бы навсегда скомпрометированные предшественницами. Так, сразу же после передачи ожерелья, 3 февраля, Жанна аранжировала сцену мнимого подтверждения Марией-Антуанеттой того, что колье находится у нее, повторив уловку, примененную за несколько лет до этого Кауэ де Вилье. Она предупредила Рогана: проходя через Зеркальную галерею Версаля, королева кивнет ему, подавая знак, что все в порядке. Странно, но кардинал, поставленный Жанной в том же месте Зеркальной галереи, возле знаменитого Бычьего глаза, где Кауэ де Вилье провела генерального откупщика Луазо-Беранже, легко попался на вполне примитивный оптический обман, пополнив список тех, кто был одурачен до него и будет – после[123].
В такое легковерие могущественного правителя Эльзаса, епископа римско-католической церкви и члена Французской академии верится с трудом. Говорили, что великий Фридрих, прусский король, большой знаток человеческой психологии, сказал сразу же после того, как узнал об аресте Рогана: «Ему придется сильно постараться, чтобы представить себя одураченным». Забегая вперед, скажем, что эта непростая задача оказалась по плечу и кардиналу, и его многочисленной родне.
5
Жанна де ля Мотт сразу же после ареста и заключения в Бастилию обвинила в краже колье Калиостро. Этот странный персонаж появился в Страсбурге летом 1780 г. и быстро приобрел неограниченное влияние на Рогана. Странствующий врач, якобы владевший секретом эликсира молодости, он в пять дней поставил на ноги родственника кардинала маршала Субиза, которого версальские врачи признали безнадежным, диагностировав у него злокачественную скарлатину. Калиостро стал частым гостем в Соверне, где проводил долгие часы в алхимической лаборатории во дворце Рогана, занимаясь поисками философского камня, увеличивая в весе золото, наращивая бриллианты.
Не это, однако, главное. Уроженец Неаполя Жозеф Бальзамо, приобретший европейскую известность под именем графа Калиостро, был, повторим, реформатором масонства, стремившимся примирить его с католической церковью. Долгое время он жил на Мальте, где пользовался покровительством великих магистров ордена иоаннитов Пинто и Эммануила де Рогана-Полдю, дальнего родственника князя-епископа. Появление Калиостро в Страсбурге в 1780 г. совпало с окончанием целой эпохи в жизни Центральной Европы – кончиной императрицы Марии-Терезии (Калиостро первым, за пять дней до официального объявления, оповестил об этом Рогана) и вступлением в права главы габсбургского дома императора Иосифа II. Цепь этих событий вряд ли могла быть случайной. Логично предположить, что в этот переломный момент в сложной, внутренне неоднородной структуре европейского масонства усилился интерес к Эльзасу и князю-епископу Рогану, и этот интерес, похоже, был связан с новой германской политикой Иосифа II. Показательно, что основные события дела об ожерелье королевы проходили на фоне европейского кризиса, вызванного австрийскими планами обмена Баварии на Австрийские Нидерланды и австроголландским конфликтом вокруг судоходства по Шельде.
Оснований для однозначного вывода о том, соответствовало ли интересам Калиостро и стоявших за ним кругов продвижение Рогана в кресло главного министра, нет. Несомненно, однако, что Калиостро, особенно на начальном этапе, всемерно поощрял надежды Рогана вернуть себе фавор королевы при посредничестве графини де ля Мотт. 30 января 1785 г., накануне передачи колье Жанне, Роган обращался за советом к магу, только что вернувшемуся в Париж из Лиона, куда отлучался по масонским делам. Калиостро провел сеанс ясновидения во дворце Роганов (в роли медиума выступала племянница графа де ля Мотт) и объявил, что «предстоящая негоциация достойна князя, она увенчается полным успехом и принесет ему милость королевы. Грядет счастливый день, когда редкие таланты кардинала проявятся на счастье Франции и всего человечества»[124]. Даже если сделать скидку на предвзятость знаменитого недоброжелателя Калиостро иезуита аббата Жоржеля, из «Мемуаров» которого нам стала известна эта сентенция, нельзя не видеть, что в решающие моменты, когда кардиналом овладевали сомнения, маг ненавязчиво, но убедительно направлял его в нужную сторону. Впрочем, внешне отношения Калиостро с Жанной были взаимно неприязненными. Он утверждал, что долго не знал о приобретении колье, а когда узнал – в начале августа, – то посоветовал Рогану чистосердечно рассказать все королю и молить его о прощении.
И еще одна любопытная деталь. Дж. Казанова, познакомившийся с Калиостро в 1766 г., утверждал, что тот был прекрасным рисовальщиком и копиистом. Он так искусно подделал письмо Казановы авиньонскому банкиру Одифре, что тот не мог отличить копии от оригинала[125]. Странно, что в контексте процесса об ожерелье даже не упоминалось об этом таланте Великого копта.
Впрочем, странностей в этом деле остается достаточно. Бриллианты из похищенного ожерелья сообщники «графини» продавали вполне открыто. Более того, уже 15 февраля Рето, начавший по поручению Жанны реализовывать камни, был арестован парижской полицией, назвал ее имя как их владелицы, но был отпущен, поскольку сообщений о крупных
