Сент-Джемсу, на деньги которого была приобретена большая часть бриллиантов, они были должны 800 тысяч ливров.
Немедленного скандала удалось избежать только обещанием (разумеется, от имени королевы) заплатить 1 октября сразу 700 тысяч ливров – половину стоимости ожерелья. Тем не менее с наступлением августа развязка основных узлов этой сложнейшей интриги стала неизбежной. Ювелиров, почуявших неладное, Роган смог успокоить, только обещав им лично договориться с Сент-Джемсом об отсрочке их долга. В разговоре с банкиром, однако, да и с ювелирами, набравшимися наконец смелости прямо предупредить Рогана, что он стал жертвой обмана, и посоветовавших ему повнимательнее присмотреться к графине де ля Мотт, кардинал, возможно вдохновленный свиданием в парке Версаля, сказал, что вел переговоры о покупке ожерелья напрямую с королевой. Более того, он упомянул, что видел в руках королевы векселя на 700 тысяч ливров. Это уже было crime de lèse-majesté[130].
Ход дальнейших событий предопределила, в общем-то, случайность: Сент-Джемс, помня, очевидно, о скандале с Луазо-Беранже, прежде чем погасить первый платеж, решил убедиться в том, что ожерелье действительно приобретено для королевы. Он пошел посоветоваться к Вермону, тот поднял по тревоге Бретейля – и колесо расследования закрутилось, похоже, с новой силой. Письменные показания Сент-Джемса были использованы Бретейлем как важнейший пункт обвинения князя-епископа Страсбурга в мошенничестве, бросавшем тень на репутацию Марии-Антуанетты.
Впрочем, к началу августа пришли в движение и другие пружины начинавшегося скандала. 3 августа Жанна посылает за Бассанжем своего секретаря, монаха ордена минимов отца Лота, которому было суждено стать одним из героев дела об ожерелье. Бассанжу, заставшему в ее квартире на улице Нёв-Сен-Жиль подготовку к спешному переезду (графиня в предчувствии скандала отправляла мебель в Бар-сюр-Об), Жанна без обиняков сказала, что против кардинала составлен заговор, подпись королевы на контракте о продаже ожерелья подделана, но он богат и вполне способен сам оплатить стоимость колье. Бассанж бросается к Рогану, но, не найдя в себе сил сказать ему о демарше Жанны, только мямлит что-то относительно того, что выбранная кардиналом посредница, кажется, ненадежна. Роган, стремясь если не предотвратить, то хотя бы оттянуть неминуемое, вновь заявляет, что он договаривался о покупке ожерелья напрямую с королевой, и предлагает отдать ювелиру контракт с подписью «Мария-Антуанетта Французская». Осторожный Бассанж, однако, отвечает отказом. Он понимает, что контракт сохраняет большую убедительность как едва ли не единственное документальное оправдание поведения ювелиров, пока находится в руках кардинала.
Поведение кардинала, и без того труднообъяснимое, становится в эти дни совершенно парадоксальным. 3 августа – так он заявит в ходе процесса – Роган, сравнив официальный образец почерка Марии-Антуанетты с подписью под контрактом, убедился, что и подпись, и пометы «Одобрено» подделаны. В ночь с 3 на 4 августа в его доме в слезах появляется графиня и сообщает, что все пропало: королева, напуганная оглаской, которую приобретало дело, решила отрицать свою причастность к приобретению колье. Неизвестно, каким образом Жанна объяснила кардиналу различие почерков, но на эту ночь и на весь день 4 августа он дает убежище в своем парижском дворце супругам де ля Мотт, которым, по словам графини, грозит опасность от агентов королевы. На следующий день супруги отбывают в Бар-сюр-Об. Париж им помогают покинуть люди Рогана.
Этот неожиданный ход ловкой авантюристки исследователи дела об ожерелье считают заключительной точкой в организованной ею цепи мистификаций, имевших целью окончательно скомпрометировать кардинала, не оставив ему другого выхода, кроме дискретной, без огласки оплаты ожерелья. Роган впоследствии и сам признавал, что, если бы не арест, последовавший 15 августа, ему не оставалось бы ничего, кроме как оплатить ожерелье.
Не все, однако, так просто. Полученный Роганом образец почерка Марии-Антуанетты выявил не только подделку контракта, но и подтвердил «подлинность» тайной корреспонденции, которую кардинал вел с Марией-Антуанеттой при посредничестве графини, поскольку почерк Рето де Виллетта, как показало следствие, оказался очень похож на почерк королевы. В этом смысле ход Жанны, зародившей у кардинала подозрения в искренности королевы и таким образом позиционировавшей себя вместе с ним в качестве жертв «австриячки», был рассчитан безошибочно. Министры, входившие в состав следственной комиссии, и дознаватели парламента были на первых порах основательно дезориентированы.
Относительно дальнейших событий существуют две версии. Согласно воспоминаниям мадам Кампан (которые стали объектом критики со времени их публикации в 1823 г. и тем не менее сыграли огромную роль в формировании восприятия дела об ожерелье историками и обществом), 4 августа Бёмер наконец-то лично встречается с ней и на этот раз рассказывает во всех подробностях об афере с ожерельем. Камеристка королевы приходит в ужас и твердо говорит ювелиру, что о покупке ожерелья при посредничестве кардинала Рогана не могло быть и речи. Мария-Антуанетта последние десять лет не просто не общалась с Роганом – она считала его своим личным врагом и открыто третировала. 5 августа мадам Кампан пересказывает свой разговор с Бёмером Марии-Антуанетте, но та принимает ювелира в Трианоне только 9 августа. 12 августа ювелиры представляют королеве объяснительную записку, которая вместе с показаниями Сент-Джемса и ложится в основу предъявленных Рогану обвинений.
Альтернативная версия событий, предшествовавших аресту кардинала, изложена в мемуарах аббата Жоржеля. Согласно им, Бёмер и Бассанж проинформировали королеву о приобретении Роганом от ее имени знаменитого ожерелья намного раньше, чем об этом говорит мадам Кампан. По просьбе присутствовавшего на встрече аббата Вермона ювелиры передали ему копию контракта со всеми условиями сделки, что позволило Бретейлю не просто начать расследование, но и повлиять на появление в показаниях ювелиров и Сент-Джемса, а впоследствии и Жанны де ля Мотт акцентов, усугублявших положение Рогана.
В итоге вина кардинала накануне ареста не вызывала сомнений у тех, кто знакомился с этим делом.
Следствие и приговор
1
Похоже, что именно понимание крайней уязвимости своего положения, серьезности нависших над ним обвинений в оскорблении Величества побудило Рогана предпочесть разбирательство своего дела в парламентском суде королевскому правосудию[131]. Могущественный клан Роганов имел основания опасаться того, что в случае закрытого рассмотрения дела на слабохарактерного Людовика XVI могло быть оказано давление врагами, давно вынашивавшими планы погубить великого дародателя Франции.
7 сентября король поручил генеральному прокурору Жоли де Флёри и обеим палатам парижского парламента провести расследование обстоятельств приобретения ожерелья. Ссылки на объяснительные записки Бёмера, Бассанжа и Сент-Джемса автоматически выводили на роль главного обвиняемого кардинала Рогана, в качестве сообщников которого фигурировали арестованные и заключенные в Бастилию графиня де ля Мотт (18 августа, в Бар-сюр-Об), супруги Калиостро (23 августа) и секретарь Рогана барон Планта. В силу необъяснимых просчетов полиции сообщники Жанны оказались за границей: муж – в Лондоне, Рето де
