Виллетт – в Швейцарии, Николь Леге-Олива – в Бельгии, причем, по странной случайности, под девичьей фамилией мадам Кампан – Жене. Если вспомнить, что в развивавшемся параллельно деле Бетт Этьенвилль вездесущий Рето представлялся Ожаром, интендантом знатной дамы, имя которой он отказывался назвать, то невольно появляется ощущение, что сценарии этих мистификаций писались рукой опытного и циничного насмешника, игравшего подобно Бомарше, сложную и опасную игру на руинах Старого порядка. Интересно, что такой знаток дела об ожерелье, как Л. Астье, пытаясь разобраться, кажется, в главном противоречии этой истории – удивительном легковерии одного из 40 «бессмертных» и провизора Сорбонны, цитировал Фигаро: «Как глупы наши властители умов!»[132]
И при дворе, и в Европе, с затаенным дыханием следившей за тем, как разворачивались события, мало кто понимал смысл происходившего. В чисто уголовной, если судить по обвинению, интриге усматривали скрытые политические мотивы – как иначе прикажете понимать арест одного из высших иерархов французской церкви в полном кардинальском облачении в Версале, да еще в престольный праздник королевы? «Чем больше я узнаю об этом деле, тем меньше что-либо понимаю в нем», – писал в эти дни Верженн французскому послу в Вене графу Ноайлю. И далее: «Трудно поверить, что человек такого интеллекта может быть так примитивно одурачен»[133].
Верженну пришлось потрудиться, чтобы удержать от резких движений папу Пия VI, справедливо возмутившегося тем, что кардинал римской курии предпочел светский суд церковному. Только после личного письма Людовика XVI, в котором король заверил главу Ватикана, что речь не идет об уголовном преследовании Рогана, в Риме на время успокоились. С Веной (Роган был и князем Германской империи) проблем не возникло, поскольку и Мария-Антуанетта, и – по крайней мере на первых порах – Мерси считали, что вопрос осуждения Рогана, которого оба они искренне и, как мы увидим, вполне обоснованно ненавидели, – дело времени.
Недальновидность понятная, но непростительная. Уже в начале осени внимательные наблюдатели отмечали, что если в городе все осуждают кардинала, то при дворе – королеву. Арест кардинала, так вызывающе аранжированный Бретейлем, всколыхнул и сплотил клан Роганов и их бесчисленных родственников – Субизов, Марсанов, Брионнов, других отпрысков лотарингского дома. Среди сочувствовавших Рогану были и принцы крови: Конде, жена которого была урожденной Роган, братья короля, никогда не упускавшие возможности пофрондировать. За ними – оппозиционеры всех мастей и калибров: солидаризировавшееся с попавшим в беду кардиналом духовенство, включая архиепископа Камбре, также носившего фамилию Роган, парламенты, соперничавшие с королевской властью, Сорбонна. Из трех членов сформированной по его делу правительственной комиссии двое (Верженн и Кастри) симпатизировали Рогану. Его близким приятелем был хранитель печатей Миромениль. С уважением относились к Роганам бывший до весны 1785 г. генерал-лейтенантом полиции Ленуар и сменивший его на этом посту Тиру де Кросн и даже ряд членов кружка Полиньяка, в частности Калонн, отношения Марии-Антуанетты с которым останутся испорченными до ее смерти.
Несколько иначе обстояло дело с генеральным прокурором и председателем парижского парламента. Оба они – Жоли де Флёри и маркиз Алигр – имели репутацию деятелей, близких к королю и королеве. Что же касается назначенных прокурором дознавателей – Титона де Виллотрона и Дюпюи де Марсе, по прозвищу Евангелист, а также большинства магистратов, то грубая напористость Бретейля, беззастенчиво обрабатывавшего обвиняемых и свидетелей в антирогановском духе, настраивала их в пользу кардинала. Роган же, по общему признанию, вел себя с достоинством и удивительным присутствием духа, несмотря на то что расследование начиналось для него исключительно неблагоприятно. В истории с приобретением ожерелья благодаря ловушкам, расставленным Жанной, он выглядел главным злодеем. Затрагивать же в свое оправдание сюжеты, связанные, скажем, с секретной перепиской или свиданием в боскете Венеры, было невозможно без риска быть обвиненным в оскорблении Величества.
2
Именно в этот момент на сцене появляется Жан-Франсуа Жоржель, бывший иезуит, добрый гений Рогана. Блестяще образованный ученый, в течение 18 лет преподававший гуманитарные предметы и математику в иезуитских колледжах Дижона, затем Страсбурга, Жоржель проявил себя, написав в 1770 г. по поручению маршала Субиза мемуар в защиту феодальных привилегий домов Лотарингии, Роганов и Бульонов, оспаривавшихся герцогами и принцами крови. Жоржель сопровождал принца Луи во время его посольства в Вену (об этом интереснейшем эпизоде мы поговорим более подробно чуть позже), а затем последовательно получал назначения главным викарием Страсбургского епископства и великого дародателя Франции, членом административного совета знаменитого парижского госпиталя Трехсот, основанного св. Людовиком, приором аббатства Сегюр в Оверне. Во многом благодаря оборотистости и связям Жоржеля Роган получил кардинальскую шапку, прибыльное аббатство Сент-Вааст, стал провизором Сорбонны. В 1782–1783 гг. в отношениях кардинала с бывшим иезуитом наступило, однако, временное охлаждение, – как пишет Жоржель в своих воспоминаниях, из-за того, что он не одобрял связей Рогана с Калиостро, супругами ля Мотт и другими подобными интриганами[134].
Существенный для дальнейшего хода событий момент состоит в констатации взаимной неприязни Жоржеля с одной стороны и Калиостро и графини де ля Мотт – с другой. Вопросов в этой связи остается, правда, больше, чем ответов. Трудно, в частности, понять, почему Жоржель, продемонстрировавший чудеса эффективности в ходе процесса об ожерелье, не вмешался в ситуацию вокруг князя-епископа своевременно, на этапе, когда все еще можно было предотвратить. Впрочем, если посмотреть на вещи в контексте одного из скрытых конфликтов века Просвещения – между иезуитами и масонами, католической церковью и сторонниками новых идей, – объяснения появляются, хотя речь идет скорее о предположениях. Поэтому без особой нужды углубляться в эти дела нет смысла, постараемся просто держать в уме фактор тайного противоборства масонов и иезуитов как некую реальность, незримо воздействовавшую на причудливые коллизии дела об ожерелье.
Привлечь Жоржеля – совместно с известным адвокатом, членом Французской академии мэтром Тарже – к организации защиты кардинала на семейном совете Роганов было решено сразу же после предъявления обвинения. Однако доверенность Жоржелю на управление всеми, включая финансовые, делами Страсбургского епископства Роган выдал еще за две с половиной недели до ареста, 27 июля, в тот день, когда Жанну охватила необъяснимая паника. Это, по-видимому, дало отставному иезуиту значительный гандикап, позволив своевременно избавиться от компрометирующих документов, продумать и, возможно, заранее согласовать стратегию защиты. Во всяком случае, ни в парижском дворце Рогана, ни в его версальском кабинете не было найдено ничего, что оказалось бы полезным следствию. Растиражированная впоследствии Жоржелем история об удивительной ловкости Рогана, незаметно отправившего записку иезуиту, находившемуся в Париже, представляется явной выдумкой. Скорее всего, Жоржель действовал по заранее согласованной с кардиналом схеме, перепрятав красный портфель и уничтожив улики заблаговременно.
Уже первые шаги Жоржеля показали, что у барона Бретейля появился достойный соперник.
