Жоржель быстро и без видимых усилий добыл копии записки ювелиров и меморандума Сент-Джемса, хотя они уже были приобщены к делу в качестве конфиденциальных и передаче для ознакомления адвокатам не подлежали. Затем он успокоил ювелиров (более того, заинтересовал их в сотрудничестве с кардиналом), взяв на себя обязательство выплатить им стоимость ожерелья и получив от короля гарантии непрерывности погашения его доходами от аббатства Сент-Вааст (300 тысяч ливров годовых) вне зависимости от возможного перехода аббатства к другому владельцу. Но главное – Жоржель начал собственное расследование, оказавшееся настолько результативным, что в итоге именно ему принадлежит заслуга разрушения планов, которые вынашивали Бретейль и Вермон. Справедливости ради отметим, что вряд ли он смог бы действовать столь эффективно без молчаливого покровительства со стороны Верженна и Миромениля. После того, как с подачи отца Лота в Лондоне удалось обнаружить аббата Мак-Дермота, помогавшего супругу Жанны реализовать бриллианты, следствие уже располагало крепкой, достоверной версией, в которой роль главного злодея переходила от Рогана к Жанне, а кардинал занял единственную спасительную для себя позицию жертвы коварного обмана.
Арест (при активном содействии Верженна) 20 октября Николь Леге-Олива в Брюсселе, а затем, в середине марта, Рето де Виллетта в Швейцарии стал окончательным поворотом в ходе следствия, прояснив подробности самого, пожалуй, неприятного для репутации королевы эпизода – свидания в боскете Венеры. Кстати, когда Жанна в ходе очной ставки в апреле поняла, что Рето был готов дать показания по этому вопросу, она упала в обморок. Очень нервничала в связи с показаниями Рето де Виллетта и Мария-Антуанетта. 19 мая 1786 г., ознакомившись с проектом приговора, королева, напомним, предупредила Мерси о том, что «барон (Бретейль. – П. С.) расскажет Вам о моих идеях, прежде всего – не упоминать ни о рандеву, ни о террасе»[135].
Смысл этих слов и эпизода в целом разные исследователи трактуют по-разному. Л. Астье и Э. Лёве вслед за классиками – Луи Бланом и Мишле – видят в них доказательство причастности королевы к свиданию в боскете Венеры. Еще Мишле находил вполне вероятным, что сцена в боскете Венеры, как бы списанная с «Севильского цирюльника», была задумана и осуществлена с ведома, а возможно, и с участием Марии-Антуанетты с двойной целью: развлечь скучавшую королеву и выставить в смешном свете кардинала. «Этот фарс был вполне в известных вкусах королевы, но в остальном королева была не виновата»[136].
Вывод логичный и крайне важный для понимания скрытых подтекстов расследования. Дело в том, что вплоть до 15 декабря 1785 г., пока Роган свободно общался с адвокатами, пользуясь привилегией своего положения «узника короля», он настойчиво утверждал, что не мог ошибиться: в боскете Венеры он говорил с самой королевой. В сфальсифицированность своей переписки с Марией-Антуанеттой кардинал поверил только после того, как его ознакомили с результатами организованной Жоржелем почерковедческой экспертизы, показавшей удивительное сходство почерков Марии-Антуанетты и Рето де Виллетта.
Похоже, что здесь может крыться намек на некие не преданные огласке обстоятельства – не на договоренности ли о дискретности по эпизоду с участием королевы? Если это так, то понятнее становится ожесточенное сопротивление королевы экстрадиции графа де ля Мотт из Лондона в апреле – мае 1786 г.[137] Как установил Л. Астье, послу в Лондоне Адемару, члену «общества» Полиньяк, был пожалован портрет Марии-Антуанетты – надо думать, за сообразительность в выполнении двойственных указаний, поступавших ему от Верженна и Бретейля[138].
Как мы уже отмечали, в мемуарах не только Жоржеля, но и Беньо свидание в боскете Венеры отнесено к июлю 1785 г.[139] Подробно описав, как Тиру де Кросн и Бретейль уговаривали его взять на себя защиту графини (он отказался), Беньо не скрывает уверенности, что лейтенант полиции и министр королевского двора хотели заручиться его содействием, чтобы скрыть или преуменьшить значение свидания в Версальском парке, бросавшего тень на репутацию королевы. «Под неприличными и смешными деталями хотели скрыть преступление, которое не могли ни преследовать, ни наказать»[140], – констатирует он.
3
Командам Жоржеля – Верженна и королевы – Бретейля было что скрывать и о чем договариваться. Об этом свидетельствуют предварительные итоги расследования, доложенные президенту парламента Алигру 31 октября 1785 г. Они оказались настолько тяжелыми для кардинала, что 15 декабря он 50 голосами магистратов против 8 был – наравне с графиней и Калиостро – лишен прав гражданского состояния. В начавшейся с конца ноября «войне мемуаров», памятных записок, издававшихся и распространявшихся адвокатами участников процесса, верх на первых порах одерживала Жанна. «Графиня не виновна ни в чем, но и кардинал не обязательно виновен во всем», – такую формулировку мог позволить себе осенью 1785 г. адвокат Жанны мэтр Дуалло, и она вполне сочувственно воспринималась общественным мнением.
Следствие – оно продолжалось полных девять месяцев – сопровождалось жесткой борьбой между Роганами и Бретейлем. В декабре маршал Субиз, открыто возмутившийся ужесточением содержания кардинала в Бастилии, был выведен из состава Королевского совета. Углублялся раскол в правительстве: Верженну в его обострявшейся конфронтации с Бретейлем сочувствовали: открыто – Кастри и Сегюр, завуалированно, но твердо – Миромениль. Калонн афишировал свою поддержку кардиналу. Считали, что генеральный контролер финансов, признанный мастер политической публицистики, имел отношение к наводнившим Париж памфлетам, погубившим репутацию королевы. Интриги, происходившие в Версале, аукались в парламенте. Все большее число магистратов считали Рогана жертвой королевского произвола. В декабре парламент отказал правительству в регистрации очередного займа за рубежом, с которым Калонн связывал надежды на переход к системным реформам финансов королевства.
В январе 1786 г. началась новая фаза расследования. Допрос кардинала продолжался девять дней, графини – пять, и его итоги можно оценить как чистую победу Жанны. «Она имела ответы на все вопросы, раскрывала удивительные детали, и ее рассказ был подан так умело, что казался правдивым. Потомку Валуа было нетрудно утверждать, что она никогда не встречалась с королевой. Ее рассказам было нечего противопоставить… Показания Бёмера и Бассанжа подтверждали только то, что она была замешана в приобретении колье, но они вовсе не доказывали, что она была причастна к его похищению»[141].
К 10 марта, когда начались очные ставки, положение кардинала оставалось крайне тяжелым. Тем более что в тот же день Жоржель, сравнивший в пасхальном приветствии к прихожанам страсбургской епархии Рогана с закованным в цепи апостолом Павлом, был выслан из Парижа. Впрочем, и из провинции иезуит ухитрялся продолжать не только следить за ходом процесса, но и направлять его. Письма кардиналу, написанные тайнописью, передавались через доктора Портала, которому в связи с ухудшавшимся состоянием здоровья Рогана был разрешен доступ в Бастилию.
Перелом в ходе расследования наступил
