переписка наводит.
Для нашего исследования важнее другое. Граф де ля Мотт, вернувшийся в Париж сразу же после революции, в августе 1789 г., в течение двух лет, до смерти Жанны в августе 1791 г., пытался добиться пересмотра приговоров, вынесенных ему и его супруге. Существенно, что осенью 1790 г., когда в королевской семье начали серьезно задумываться о побеге, министры, близкие к Лафайету, обсуждали в своем кругу перспективы использования дела об ожерелье для развода Людовика XVI с «австриячкой». По их мнению, Мария-Антуанетта дискредитировала монархию. «Пересмотр процесса, который еще более усугубил бы ее положение, облегчил бы развод королевской четы, который входил в их планы. Эти люди мечтали о популярном и уважаемом государе, способном установить конституционную монархию. Избавленный от своей жены, Людовик XVI, как им казалось, мог стать таким монархом»[145]. Осенью 1790 г. считаться с опасностью нового процесса по делу об ожерелье рекомендовал в тайной переписке с Версалем и Мирабо.
Обстоятельства, однако, сложились таким образом, что Жанне де ля Мотт было суждено погубить репутацию Марии-Антуанетты, но и, по-видимому, погибнуть самой. В июне 1791 г., за несколько дней до бегства королевской семьи в Варенн (странное совпадение!), Жанна выбросилась из окна своей лондонской квартиры. 23 августа она скончалась и была похоронена на кладбище Сент-Мери-де-Ламбет.
Впрочем, о конце ее беспокойной жизни имеются и другие версии, к одной из которых мы еще вернемся.
Механизмы и подтексты
1
О деле об ожерелье написано не меньше, чем о бегстве в Варенн. Перечень только специальных исследований аферы века составляет несколько десятков названий и постоянно пополняется[146].
Причин тому много. Главная, однако, заключается, на наш взгляд, в том, что официальная версия, в соответствии с которой кража ожерелья была сведена к мошенничеству ловкой авантюристки, явно не прошла испытание временем. Пожалуй, только Э. Кампардон, автор первой солидно документированной монографии по делу об ожерелье, не ставил ее под сомнение. Последующие историки и романисты (среди последних – В. Гёте, А. Дюма, С. Цвейг) высказывали различные точки зрения, не выходя, однако, за рамки чисто детективного сюжета махинации века. Классик французской историографии Ф. Функ-Брентано, к сожалению, с таким напором сосредоточился на доказательствах невиновности кардинала Рогана, что невольно способствовал еще большему распространению критического отношения к вынесенному парижским парламентом приговору. Его ученик Л. Астье пошел дальше, выяснив, к понятному неудовольствию историков-роялистов, что королева, скорее всего, имела какое-то отношение к свиданию в боскете Венеры и почти наверняка была знакома с Жанной де ля Мотт-Валуа. Крайне негативный для судьбы французской монархии оборот этого дела он не в последнюю очередь связывал с дурной репутацией «мадам Дефицит» в глазах французского общества.
Последовали предсказуемые возражения, подводя предварительные итоги которых современная французская исследовательница Э. Лёве констатирует: «Ни одна из этих версий не является полностью удовлетворительной. Если принимать во внимание все обстоятельства, то в этом деле остается еще немало тайн. Вся правда, несомненно, никогда не будет обнаружена»[147]. В пандан мнению лучшего, по-видимому, на сегодняшний день знатока дела об ожерелье звучит и мнение правнука ювелира Бассанжа, отвечавшего тем, кто обращался к нему с просьбой о доступе в семейные архивы: «Терпение! Архивы не будут открыты ни сегодня, ни завтра»[148].
Если это так, то неплохо было бы уточнить, что же все-таки нас интересует в связи с делом об ожерелье. Э. Лёве права, замечая, что «историк – не детектив, обязанный развязать запутанный клубок интриг в конце драмы. Его задача заключается в том, чтобы собрать документы, прокомментировать их и, главное, правильно изложить их в исторической перспективе». Добавим к этому – и в ретроспективе, попытавшись выявить причинно-следственные связи, уяснить не столько что произошло, сколько почему это произошло.
Ну что же, присмотримся внимательнее к главным героям нашей истории – кардиналу Рогану, барону Бретейлю, аббату Жоржелю. Их конфликты, амбиции, убеждения, отразившие острейшие интеллектуальные и политические коллизии и конфликты века Просвещения, во многом предопределили и непростые перипетии дела об ожерелье.
Начнем с Рогана. Его политическую судьбу определило назначение в 1771 г. послом в Вену. На престижном зарубежном посту Роган оказался стараниями партии антишуазелистов, группировавшихся вокруг мадам Дюбарри. Одно это сразу же противопоставило его Марии-Антуанетте, в то время дофине, и вовлекло в сложнейшие конъюнктуры борьбы приверженцев и противников австрийского союза. Вдобавок он нажил себе серьезного врага в лице барона Бретейля. Барон, которого Шуазель давно прочил на венское посольство, еще в 1770 г. в качестве будущего посла участвовал в подписании брачного контракта Марии-Антуанетты и уже направил в австрийскую столицу свои кареты и мебель.
Роган – в 1771 г. ему было 37 лет – в Вену не рвался. Роганы, родня Бурбонов через Генриха IV, вели свое происхождение из старинного дома бретонских герцогов. Клан Роганов и их ближайших родственников – Субизов, Гемене, Марсанов, Брионнов – был чрезвычайно разветвлен. С 1704 г. Роганы удерживали в семье должность князя-епископа Страсбурга, дававшую им место в римской курии и голос в имперском собрании германских князей (часть их эльзасских владений находилась на правом берегу Рейна). Дядя Луи де Рогана Арман-Жюв, напомним, был архиепископом Реймским. Эммануил Роган-Полдю, дальний родственник, – великим магистром Мальтийского ордена. Исключительно сильными позициями располагали Роганы и при дворе – на торжественных церемониях они шли впереди принцев крови и герцогов, что, разумеется, нравилось далеко не всем. У Роганов, укрепивших свои позиции при дворе Короля-Солнца (Луиза де Роган-Субиз была фавориткой Людовика XIV), всегда было много влиятельных недоброжелателей, и некоторые из них лелеяли еще обиды времен войн Контрреформации, когда один из Роганов, принц Анри, руководил защитой Ла-Рошели от осаждавшего крепость Ришелье[149].
Луи-Рене-Эдуард де Роган с 1760 г. был соправителем и наследником своего дяди Луи-Константина, князя-епископа Страсбурга. В ожидании интронизации (после смерти дяди) в качестве полусуверенного государя Эльзаса он вел в Париже рассеянную жизнь аббата-интеллектуала (кардинальская шапка была еще впереди), члена Французской академии, заслужившего, кстати, уважение Вольтера и «философской партии», завсегдатая салона мадам Жоффрен. Забегая вперед, скажем, что и в молодости, и в зрелые годы Роган никак не производил впечатления простачка, которого он так удачно сыграл в деле об ожерелье.
К предложению поехать послом в Вену, сделанному ему сменившим Шуазеля на посту министра иностранных дел д'Эгильоном и графиней Дюбарри, Роган сначала отнесся без энтузиазма: посольская должность казалась ему не соответствующей фамильному статусу. Понадобилось вмешательство мадам Марсан, гувернантки «детей Франции» и главы антишуазелистов в семейном клане Роганов (где, надо сказать, были и те и другие). И архиепископа парижского бомонда, обещавшего Рогану в случае его успеха в Вене протекцию в карьере, в частности чрезвычайно престижное место великого дародателя Франции. Запомним
