– в конце лета, уже после подписания Петербургской конвенции о первом разделе – последовали от Марии-Терезии, обосновывавшей свои действия стремлением сохранить баланс сил в Европе. Донесения Рогана на время утратили остроту, но вскоре он снова активизировался, засыпав д'Эгильона советами, каким образом использовать двуличие и коварство австрийской политики. Отношения министра и посла окончательно испортились. Д'Эгильон начал подозревать, что Роган поддерживает тайную переписку с руководителем «Секрета короля» графом Брольи, который в это время сам питал надежду сесть в министерское кресло.
Дальше – больше. Осенью 1773 г. произошел самый загадочный эпизод в истории венского посольства Рогана. На Жоржеля вышел некто, судя по всему, сотрудник ведомства канцлера, и предложил за скромную плату[165] копии ценнейших дипломатических депеш, перехваченных и расшифрованных в австрийском «черном кабинете». Уже в первом пакете, переданном незнакомцем, оказались копии секретных донесений французских послов в Константинополе графа Верженна и в Берлине маркиза де Понса, инструкции прусского короля своим агентам в Вене и Париже, с которыми незнакомец общался лично. В ходе последующих встреч (они продолжались около года) в распоряжении Рогана оказалась конфиденциальная корреспонденция не только большинства французских послов в Европе, но и дипломатов более низкого ранга, секретарей посольств, которые, как выяснилось, порой вопреки всякой логике, имели право личной переписки с королем. Указания им в обход официальных путей поступали от графа Брольи и его помощников – чиновника МИД Фавье и его заместителя Дюмурье.
Депеши, полученные от незнакомца, были отправлены в Версаль с чрезвычайным курьером, которому было приказано не спать в дороге и не выпускать из рук двух доверенных ему пакетов. В первом, который надлежало вручить д'Эгильону, находились «копии перехваченных прусских депеш, а также частных писем австрийского министерства императорскому послу в Париже. В этих последних графу Мерси предписывались публичные или секретные действия, которые надлежало осуществлять в тех или иных обстоятельствах в отношении короля или дофины»[166]. Второй пакет, запечатанный в двойной конверт, предназначался родственнику посла маршалу Субизу, который должен был передать его королю, – «в нем содержались доказательства таинственной переписки графа Брольи, адресованной Его Величеству»[167].
За первыми пакетами последовало множество других. Незнакомец, чье лицо было скрыто под маской, встречался с Жоржелем, – разумеется, по ночам – дважды в неделю. Д'Эгильон проинформировал об открытиях Рогана в Вене Королевский совет «в самой энергичной и благоприятной для него манере, подчеркнув важность услуги, оказанной послом государству». Людовик XV, находившийся в последний год своей жизни в состоянии интеллектуальной летаргии, лаконично констатировал, что «Секрет» «раскрыт Роганом», и сухо оповестил о крахе своей политики Брольи и посвященных в «Секрет» дипломатов. В начале мая 1774 г. он умер.
О высоком профессионализме, с которым если не Роган, то Жоржель вели это дело, свидетельствует то, что осенью 1773 – весной 1774 г. российский посол в Вене князь Димитрий Михайлович Голицын, так же как Жоржель, получил возможность читать перлюстрированную австрийским «черным кабинетом» переписку Дюрана, ставшего к этому времени посланником Франции в Петербурге. Письма эти, обошедшиеся русской казне в 20 тысяч рублей, ясно доказывали, по мнению Голицына, «презрительную и мерзкую глупость легкомысленного посла и бесовскую злость его». Из них следовало, что французские офицеры отправлялись на помощь к бушевавшему тогда на Урале восстанию Пугачева «Черным морем, а потом пробирались в Грузию»[168].
Однако руководитель российской внешней политики граф Н. И. Панин не поверил в подлинность перехваченной Голицыным секретной корреспонденции французского посла. В шифрованной депеше Голицыну от 12 апреля 1774 г. Панин сообщает, что «многие шифрованные депеши как предместников Дюрана, так и его самого имею я уже разобранными, следовательно, известно мне содержание оных, система цифирных ключей французского кабинета, стиль Дюрановых депеш и образ его о вещах рассуждения». Перехваченные же депеши Дюрана, в отличие от его официальных реляций, были зашифрованы устаревшим, так называемым литерным ключом, их лексика отличалась от языка, которым были написаны донесения французского посла («стиль совсем не Дюранов. Ни оборот фразесов, ни экспрессии отнюдь на него не похожи»).
Для нашего рассказа существенно, что Н. И. Панин, один из лучших, опытнейших дипломатов Европы, не смог разобраться в создавшейся ситуации, понять, что он имеет дело с двумя разными типами дипломатической переписки: графу Брольи агенты «Секрета» докладывали реальные оценки обстановки, а д'Эгильону – подогнанные под то, что хотели видеть в Версале. О существовании «Секрета» в России, являвшейся одним из основных объектов его деятельности, узнали много позже.
Любопытно и то, каким образом в российском посольстве ухитрились получить перлюстрированные копии важнейших документов. Нет оснований не верить Д. М. Голицыну, проинформировавшему Петербург о том, что его людьми был завербован один из секретарей Рогана, – торговля шифрованными депешами была делом не таким уж редким в дипломатии XVIII века. Учитывая, однако, что из всего потока перехваченных депеш в Петербург пошел только тонкий ручеек депеш Дюрана, нельзя исключить, что речь шла о направленной компрометации теми клерикальными кругами, с которыми были связаны Роган и Жоржель, ключевых агентов «Секрета короля», возможно, тех из них, кто был наиболее близок к опальному Шуазелю.
2
Если это предположение верно, то принципиально иной характер приобретает и участие во всей этой истории барона Бретейля, сменившего в августе 1775 г. Рогана в Вене. Присмотримся повнимательнее к этому крайне любопытному персонажу – ему предстоит стать одним из основных героев бегства в Варенн.
Луи-Огюст ле Тоннелье барон де Бретейль был на год старше Рогана, он родился в 1733 г. в департаменте Энгр. Происходил из младшей, обедневшей ветви влиятельного клана Бретейлей. Образование в престижном лицее Людовика Великого получил по протекции дяди, известного аббата Бретейля, управляющего имениями герцога Орлеанского, участвовал в Семилетней войне. На дипломатическую службу поступил в 1758 г., был посланником в России, послом в Швеции, Голландии, Неаполе и, наконец, в Вене.
Политические взгляды, да и характер Бретейля сформировались под влиянием его принадлежности к тайной дипломатии Людовика XV. 30-летний дипломат был посвящен в «Секрет» в связи со своим назначением в Петербург в феврале 1760 г. И сразу оказался в исключительно сложном положении: официальные инструкции, полученные им от Шуазеля, находились в кричащем противоречии с тем, что требовал король через графа Брольи. Герцог Шуазель предписывал содействовать скорейшему окончанию неудачно складывавшейся для Франции Семилетней войны, не останавливаясь и перед принятием русского посредничества между Францией и Англией. По линии же «Секрета», опасавшегося усиления России в случае успешного посредничества в установлении мира, ему поступали указания противоположного характера[169]. Знаменитый шевалье д'Еон, служивший одновременно с Бретейлем во французском посольстве в Петербурге и наставлявший его в искусстве тайной дипломатии, впоследствии похвалялся своему другу Бомарше, что благодаря политике «Секрета короля» Семилетняя война
