австрийского двора. Вернувшись в Париж уже после смерти Людовика XV, Роган долго дожидался аудиенции у нового короля. Тот пытался в это время разобраться в том, что же все-таки представляла собой тайная переписка, открытая Роганом в Вене, – частную лавочку графа Брольи, как убеждал его д'Эгильон, или личную дипломатию покойного короля. Королева его вообще после возвращения из Вены не видела ни разу вплоть до ареста 15 августа 1785 г.
Документы российских дипломатических архивов дают основания для уточнения причин отзыва Рогана из Вены. Дело в том, что отповедь Н. И. Панина Д. М. Голицыну от 12 апреля 1774 г. «разошлась», как это нередко случалось (курьер от Вены до Петербурга добирался не менее двух недель), с новой порцией депеш французского посольства, перехваченных русскими дипломатами. Среди них находилась и копия письма Рогана д'Эгильону от 6 марта 1774 г., в котором развивалась идея покушения – ни больше ни меньше – на «русскую амазонку» с помощью «польских патриотов» – некоего Жеребицкого и графа Потоцкого, собиравшихся в Петербург инкогнито и имевших, как они уверяли, влиятельных русских друзей, недовольных царствованием Екатерины II. Разумеется, необходимо, чтобы «Франция была готова рискнуть значительной суммой денег», которые потребуются для организации антиправительственного выступления в России, причем произвести его планировалось в ближайшее время, до возвращения в Петербург войск, задействованных в войне с Турцией, и в увязке с продолжавшейся, хотя и затихавшей пугачевщиной[176].
Судя по имеющемуся в деле ответу д'Эгильона от 19 марта 1774 г., инициатива Рогана повергла и министра, и короля в шок. «Король с удивлением ознакомился с предложениями поляков. Его Величество приказал мне написать буквально следующее: Вы, должно быть, совершенно оторвались от реальности, если могли взять на себя подобную комиссию». И далее: «Король оставляет на волю Господа наказание государей, угнетающих бедных поляков», он «никогда не запятнает себя участием в подобном ужасном предприятии, сама мысль о котором может лечь пятном на его славу»[177].
Любопытно, что в ответ на суровый реприманд, полученный через министра, Роган обращается 2 апреля уже непосредственно к королю, сообщая, что он «только что получил разрешение (столь желанное!) прибыть в Париж, где сможет легко оправдаться от ужасной клеветы», жертвой которой он стал. «Я знаю своих врагов и, если бы я только захотел, Ваше Величество наказал бы их из одного чувства справедливости. Но нет! Я никогда не забуду о том, какая кровь течет в моих венах»[178].
4 июля 1774 г. Роган представил королю подробный отчет о своих переговорах в Вене, к которому был приложен документ, озаглавленный «Мои открытия». В нем, приоткрывая завесу над секретной деятельностью посольства, Роган упомянул и о двух агентах Мерси-Аржанто в Париже. Один из них по прозвищу Аргус работал в МИД, а второй, Друг, «сообщал о содержании моих депеш из Вены, иногда цитируя их целыми фразами». Информация о французской агентурной сети в Вене носила еще более впечатляющий характер. По утверждению Рогана, он располагал шпионами во всех основных австрийских министерствах, а также секретариате канцлера Кауница, снабжавшего его исчерпывающей оперативной информацией по всем основным аспектам внешней политики венского кабинета, включая австро-прусское сближение на почве польского раздела, особенно беспокоившее Рогана[179]. Судя по объему и качеству полученной информации, в ее сборе участвовала разветвленная, прекрасно подготовленная и внедренная в высшие эшелоны власти агентурная сеть в различных странах Европы. Кто мог располагать такими возможностями, кроме иезуитов?
Это предположение подтверждает и склока между Жоржелем и новым послом, завершившая венское посольство Рогана. Суть дела заключалась в следующем. После отъезда Рогана Жоржель «из осторожности» прекратил направлять секретные депеши в Париж, хотя, как он уверял впоследствии, человек в маске продолжал регулярно выходить на встречи и то, что было в принесенных документах, «становилось день ото дня все любопытней»[180].
И действительно, «среди них были и такие, которые министр (д'Эгильон. – П. С.) в силу их содержания опасался сообщать королю. Для самого же министра некоторые из них были полезны, поскольку они касались королевы и императорского посла. Судите сами: человек в маске передал мне однажды копии двух секретных инструкций, направленных графу Мерси. Первая предназначалась для короля, но должна была быть передана через королеву, вторая – только для королевы. Эта последняя содержала инструкции относительно того, как можно было воспользоваться неопытностью короля и особенностями его характера, чтобы оказывать тайным образом влияние на французское правительство. Этот урок высокой политики был весьма искусно преподан Марии-Антуанетте как наилучший способ составить свое счастье, сделавшись любимой французами, и одновременно еще более укрепить связи правящих домов Австрии и Франции»[181].
Взрывоопасный характер поступавших от Жоржеля сообщений очевиден. Политические механизмы нового царствования только начинали складываться, роль и место в них королевы становились предметом острейшей борьбы. Характерным ее отголоском выглядит письмо, направленное Брольи Людовику XVI 30 мая 1774 г. В нем руководитель «Секрета», чувствуя, какие ветры начинают дуть в Версале, клянется, что никогда не использовал секретную корреспонденцию для ослабления франко-австрийского союза, и рассыпается в комплиментах королеве: для нее «нет интересов более дорогих, чем интересы короны, которую она, как и Ваше Величество, носит с такой славою»[182]. Через неделю король успокоил находившегося в ссылке Брольи, сообщив ему, что одобряет его участие в «Секрете» как полностью соответствовавшее распоряжениям его покойного деда.
Именно в этот критический момент Бретейль, прибыв в Вену, потребовал у Жоржеля открыть имя «честного преступника» и заявил, что будет работать с ним лично, предъявив на этот счет соответствующий рескрипт короля. Жоржель, однако, категорически отказался выполнить это вполне законное требование, сославшись на то, что незнакомец в черной маске с самого начала предупредил, что будет сотрудничать только с ним и ни с кем другим. Бретейль вспылил, принялся жаловаться в Версаль, но иезуит остался непреклонен. С его отъездом поток перлюстрированных депеш венского кабинета иссяк. Накануне отъезда Бретейль якобы бросил фразу, имевшую, как полагал Жоржель, непосредственное отношение к делу об ожерелье: «Я сумею отомстить. Когда-нибудь я стану министром, и вы почувствуете всю тяжесть моей власти»[183].
Интересный момент. Узнав в 1794 г., уже на покое, что Жоржель пишет воспоминания, Бретейль специально приехал в Швейцарию, чтобы предотвратить их публикацию. Барон передал швейцарским властям копию своей ноты австрийскому послу в Брюсселе, в которой обращал внимание венского двора на то, что Жоржель намерен предать огласке «тайны, которые лишили кардинала Рогана венского посольства». Бретейль требовал запретить Жоржелю продолжать работу, поскольку тот, несомненно, намерен «попытаться воздвигнуть памятник кардиналу Рогану за счет нашей несчастной королевы»[184]. Демарш барона не имел последствий – мемуары Жоржеля были опубликованы.
Бретейль, злой гений
