Бурбонов, вновь просчитался.
Кстати, Кауниц, не без удовольствия, надо думать, следивший за склокой во французском посольстве, при расставании с Жоржелем обронил фразу: «Ваш посол не в настроении. Похоже, что он хотел бы стать у нас маленьким Шуазелем. У него для этого есть отвага, но нет ума»[185].
4
Но мы, кажется, заболтались. Пора подводить итоги.
Копию знаменитого ожерелья Бёмера и Бассанжа, выполненную, разумеется, в стразах, можно увидеть сегодня в замке Бретейль под Парижем. Она заняла свое место среди реликвий рода Бретейлей в связи с отмечавшимся в 1986 г. 200-летием процесса об ожерелье. Рядом – Тешенский стол, подаренный барону Бретейлю саксонским курфюрстом за вклад в окончание войны за баварское наследство; оригинал знаменитых «полномочий», данных ему Людовиком XVI осенью 1790 г.; передвижное кресло на колесиках Людовика XVIII, посетившего замок в 1823 г.; восковые фигуры принца Уэльского, будущего короля Англии Эдуарда V II, президента французского парламента Гамбетта и маркиза Анри де Бретейля, тайно обсуждавших в замке идею англо-французского «Сердечного согласия», ставшего прообразом тройственной, с участием России, Антанты.
На стенах – портреты Бретейлей, род которых известен с XI века. Дипломаты, государственные деятели, аббаты, мальтийские рыцари. Луи де Бретейль, генеральный контролер финансов Людовика XIV, Франсуа-Виктор, второй маркиз де Бретейль, военный министр Людовика XV, Габриель-Эмилия Бретейль, маркиза де Шатле-Лоррен, знаменитая подруга Вольтера. В одном из флигелей замка Марсель Пруст, друг одного из его владельцев, сочинял «В поисках утраченного времени», в каретном сарае – Кот в сапогах, да и едва ли не в каждом зале – персонажи сказок Шарля Перро, бывшего, как выясняется, завсегдатаем замка.
Здесь, в окружении блестящих предков и не менее впечатляющих потомков, министр двора Людовика XVI предстает совсем в другом свете, чем в воспоминаниях современников. Этого странного человека не ценили при жизни и не поняли после смерти. Есть в Бретейле нечто демоническое: стремясь к добру, он вечно творил зло. Убежденный, принципиальный монархист, Бретейль стал одним из могильщиков французской монархии.
Целый ряд исследователей возлагают основную ответственность за колоссальный ущерб, нанесенный делом об ожерелье престижу королевской власти во Франции, на Бретейля, придавшего ему из личной неприязни к Рогану излишне публичный характер. Очевидно, в значительной мере это справедливо, хотя, попадая в замок Бретейль, начинаешь подозревать, что записных злодеев и вообще простых решений в этой истории не предвидится.
В парке замка есть лабиринт – довольно заурядное на первый взгляд произведение садово-парковой архитектуры XVIII века. Совсем небольшой по площади, невысокий – чуть выше человеческого роста, он выстроен по какой-то труднопостижимой логике. Побродив по его дорожкам, правда недолго, мы так и не обнаружили той, которая вела бы к выходу на противоположной стороне. Позже нам пришла в голову мысль, что его, возможно, нет совсем. Гулять по дорожкам можно, а вот пройти насквозь – нельзя.
Скандал с бриллиантовым ожерельем оставляет то же ощущение, что и лабиринт в замке Бретейль: в нем трудно нащупать сквозную логику. Он распадается на три отдельные части, три интриги, как бы вырастающие одна из другой, но необязательно взаимосвязанные по решавшимся в каждом случае задачам и кругу вовлеченных лиц: переписка кардинала и королевы при посредничестве Жанны де ля Мотт, афера с ожерельем и процесс.
У каждого из этих эпизодов своя фабула и собственный, самостоятельный политический контекст. Начнем с переписки. Стоит внимательнее присмотреться к содержанию 32 писем Рогана и Марии-Антуанетты, опубликованных Жанной де ля Мотт. Несмотря на очевидную и даже временами нарочитую сфальсифицированность большинства из них, в целом переписка может, на наш взгляд, дать определенную пищу для размышлений о механизме аферы с ожерельем. Дело в том, что значительная ее часть – письма кардинала – была подлинной, поскольку Роган был убежден, что ведет эпистолярный диалог с королевой. Далеко не факт, что все они были уничтожены: у Жанны имелись серьезные основания не предавать огню письма кардинала. Тот отлично понимал это и был, по свидетельству Жоржеля, крайне обеспокоен их возможной оглаской[186] (именно в силу подобного рода опасений Роган предпочел суд парламента Парижа суду королевскому). И наконец, как мы помним, публикацию каких-то документов, находившихся в руках супругов ля Мотт, упорно пыталась предотвратить королева, направляя в Лондон Полиньяк, Водрейля, Вермона и Ламбаль.
Обратимся к письмам. Предположение о том, что часть из них подлинные, подтверждает, на наш взгляд, письмо Рогана от 4 апреля 1784 г., в котором он подробно рассказывает, как в 1775–1776 гг. пытался добиться аудиенции у Марии-Антуанетты при посредничестве свояченицы, гувернантки «детей Франции» Луизы Роган-Гемене[187]. Логичными выглядят аргументы в пользу необходимости проявлять сугубую осторожность при подготовке первой публичной аудиенции Рогана у королевы, изложенные в письме от 9 августа 1784 г., хотя его текст, несомненно, подделан, причем довольно грубо[188]. Складывается впечатление, что это письмо, как и большинство других, пытались восстанавливать по памяти, возможно, компилировать из каких-то разговоров с людьми, хорошо понимавшими, почему придворные из ближнего круга Марии-Антуанетты – Полиньяк, Водрейль, Безанваль – отчаянно стремились предотвратить сближение королевы с кланом Роганов.
Но наиболее любопытны пять писем, которыми кардинал и королева обменялись с конца августа до начала октября 1784 г. Речь в них идет о поездке Рогана по поручению королевы в Эльзас для передачи некоего пакета[189]. Вокруг цели поездки кардинала напущен густой туман. В «объяснительной записке» 1789 г. Жанна утверждала, что о содержании пакета ей не было известно. Однако в «Истории жизни», опубликованной в 1791 г., той самой, что Людовик XVI пытался сжечь в печи Севрской мануфактуры, она выдвинула другую версию. Кардинал якобы должен был передать представителям Иосифа II в компенсацию расходов, понесенных им во время голландского кризиса, крупную сумму денег (6–7 миллионов ливров), но по каким-то причинам не сделал этого, вызвав гнев королевы, которой пришлось самой подключаться к рискованной операции.
Далее. В ходе судебного разбирательства Жанна как бы пунктиром наметила тему какой-то политической интриги, в которой она якобы участвовала вместе с Роганом. В ответ, апеллируя напрямую к королю, Роган категорически отрицал, что «в 1785 или любом другом году г-н де Карбоньер просил даму де ля Мотт поехать в Эльзас». Не менее твердо отвел он и утверждения Жанны, что она привезла кардиналу в Соверн «какой-то важный пакет», получив за это от Рогана шкатулку с бриллиантами, на внутренней крышке которой был портрет королевы[190].
С учетом того, что эта история происходила на пике спровоцированного Иосифом II кризиса вокруг судоходства по Шельде, предположение о вовлеченности Рогана в тайные переговоры с представителями австрийского императора выглядит не столь уж беспочвенным. И не только потому, что подобные слухи ходили в то время
