и в городе» утверждается мода на Бомарше. В кругу Полиньяков, возможно по инициативе Калонна, вечно испытывающего страхи потерять место генерального контролера[196], рождается идея разыграть Рогана. Почему именно его – с определенностью сказать трудно. Возможно, хотели подольститься к королеве, всячески третировавшей Рогана, хотя нельзя сбрасывать со счетов и попытку профилактически, с учетом громких предсказаний Калонна о грядущем «правлении прелатов», скомпрометировать кардинала и стоявшую за ним «партию святош».
Начинается флирт по переписке, в котором участвует графиня де ля Мотт, оказавшаяся в нужный момент в нужном месте или выведенная на эту позицию. Постепенно интрига приобретает собственную логику и динамику. Из переписки вырастает (мы все же думаем, что в 1785 г.) мистификация в боскете Венеры – вполне очевидно, что Жанна сама, без помощи влиятельных друзей не только никоим образом не смогла бы, но и просто не решилась бы на это опаснейшее предприятие. И ей, и, кстати говоря, Рогану это должно было быть предельно ясно. Отсюда, как мы полагаем, и глубокая уверенность кардинала в том, что королева или участвовала, или незримо присутствовала при его свидании с Николь Леге. Как не вспомнить Базиля из «Севильского цирюльника»: «Не пойму, кто же одурачен, если все посвящены в секрет»!
Мария-Антуанетта играла разные роли в пьесах Бомарше, в том числе и роль графини. Но 19 августа 1785 г., через четыре дня после ареста кардинала, она предстала на сцене театра в Трианоне в роли Розины. Фигаро играл Артуа, Альмавиву – Водрейль. Не логично ли предположить, что и месяц назад сцена в боскете Венеры, будто перенесенная из концовки второго акта «Севильского цирюльника», была сыграна в том же составе, но с королевой, наблюдавшей за ней из укромного уголка?
На этом, впрочем, аналогии с ранним Бомарше, сатирический пафос которого не мешает всеобщему примирению и братанию в финале, заканчиваются. Напомним, кстати, что в третьей, незаслуженно забытой сегодня пьесе трилогии о Фигаро, озаглавленной «Преступная мать», появляются бриллианты – и предощущение трагедии, но как бы ретроспективное, спроецированное в прошлое, déjà vu. Пьесу эту, написанную через много лет после скандала с ожерельем королевы, сближают с жизнью и другие многозначительные детали: к примеру, сын графини Альмавива, как выясняется, рожден не от законного мужа, а от любовника. Что ж, наступает время, когда даже гении начинают только отражать – нередко как в кривом зеркале – действительность, которую когда-то формировали.
Для оценки внутренних механизмов дела об ожерелье необычайно показательно, что по ходу его Калонн и Полиньяки неоднократно меняли стороны. Избрав сначала кардинала в качестве объекта весьма уязвимой в нравственном отношении интриги, после начала парламентского расследования они поддержали, по крайней мере в глазах общественного мнения, скорее Роганов, чем Марию-Антуанетту. Затем, когда сначала граф, а вслед за ним и сама Жанна начинают угрожать в Лондоне тем, что обнародуют какие-то якобы имеющиеся у них документы, компрометирующие королеву, герцогиня Полиньяк в сопровождении Водрейля, а чуть позже, после своей отставки, и Калонн появляются в Лондоне. Они пытаются то ли остановить, то ли откорректировать готовившуюся публикацию. Во всяком случае, со времени дела об ожерелье Калонн становится для Марии-Антуанетты и барона Бретейля таким же врагом, как Роган. Уже в 1787 г. королева категорически отказывается доверить ему переговоры с Жанной де ля Мотт, направив для этого в Лондон аббата Вермона и принцессу Ламбаль.
И все же катастрофические для французской монархии итоги дела об ожерелье предопределили не бездарные, предательские интриги ближайшего окружения королевы, а гласность – впервые утвердившаяся в европейской практике форма политической борьбы – и открытое сопротивление парламентов королевской власти. Вот эти стороны скандала, похоже, были аранжированы и осуществлены при самом активном участии тайных организаций, включая масонов, эффективно использовавших придворную интригу в собственных целях. В результате отличительной особенностью гласности эпохи Французской революции и многих социальных катаклизмов, происходивших в других странах и в другие времена, стала воинствующая, агрессивная безнравственность в обличении пороков привилегированных сословий. Памфлетисты хоронили Старый порядок, шалея от собственной безнаказанности. Репутацию Марии-Антуанетты и престиж королевской власти во Франции, как и предсказывал Бомарше, сгубила клевета. Нет более циничного, но и более эффективного пути к власти.
С парламентариями дело обстояло несколько иначе. С ними серьезно работали обе стороны. За две недели до вынесения приговора Мария-Антуанетта тайно встретилась в Версале с прокурором Жоли де Флёри, его помощниками и председателем парламента маркизом Алигром, еще раз разъяснив им важность того, чтобы Роган был приговорен к публичному покаянию и запрету занимать какие-либо должности при дворе[197]. Королева даже исправила показанный ей проект приговора, попросив убрать из него упоминание о свидании в боскете Венеры, о чем и проинформировала Мерси в письме от 19 мая, о котором мы уже упоминали. 23 мая и сам посол, поддерживавший дружеские отношения с Алигром, получил от него проект приговора, осуждавший кардинала за легкомыслие, но не за участие в мошенничестве.
Полное оправдание кардинала, последовавшее 31 мая, поразило и Мерси и Марию-Антуанетту как удар грома. Мадам Кампан связывала такой оборот событий с подкупом Роганами судейского корпуса[198]. Мерси-Аржанто, лучше информированный, указывал еще и на роль Верженна и Калонна, которые – первый замаскированно, исподтишка, второй же вполне открыто – помогали кардиналу. Упомянул он и об «интриге, несправедливо представляющей барона Бретейля в качестве главного подстрекателя этого дела против кардинала»[199].
И все же решающую роль на этапе обсуждения приговора сыграла, как мы полагаем, серия точных, прекрасно рассчитанных тактических шагов. Угроза назвать по имени – или по именам – «третью сторону», озвученная Тарже в последний момент, перед оглашением приговора, нейтрализовала активность Бретейля. Технически процесс был выигран тем, кто придумал, как удалить из зала на время голосования по Рогану 13 аббатов – членов парламента, не питавших к нему симпатий. Это удалось сделать, не исключив возможность вынесения Жанне де ля Мотт смертного приговора, – священники не имели права участвовать в обсуждении таких дел. Оставшиеся в зале 49 магистратов оправдали кардинала перевесом в три голоса. Что же касается графини, то нельзя исключать, что она в конечном счете поплатилась за недооценку клана Роганов. Вынесенный ей «самый строгий после смертной казни» приговор мог, в принципе, быть ужесточен для того, чтобы оставить в зале только гражданских судей.
Впрочем, это, как и вся изложенная нами версия, не больше чем ряд предположений. Исследователям процесса об ожерелье и сегодня приходится иметь дело с документальной базой, которую еще Карлейль назвал «самым большим собранием фальшивок, когда-либо увидевших свет». Франс Моссикер, прекрасный знаток запутанных перипетий дела об ожерелье,
