сравнила его с головоломкой-пазлом, которую каждый новый исследователь вынужден компоновать по-своему из-за того, что многие необходимые документы или «еще не найдены, или уже уничтожены»[200].
Главный секрет дела об ожерелье состоит, как нам кажется, в том, что никакого особенного секрета в нем нет. История эта началась как вполне заурядная интрига, мотивированная обострением соперничества в высшем звене правительственной и придворной бюрократии в условиях глубокого кризиса королевской власти. Продолжилась как мошенничество в особо крупных размерах. И закончилась в лучах гласности вселенским скандалом, последствия которого оказались вопиюще неадекватны существу дела.
Трудно не заметить, что здесь мы имеем дело с той же триединой парадигмой, о которой говорили ранее: обстоятельства, конъюнктуры и сопряжения. Принципиально важно, что все три ее части находятся не в формальной, а в диалектической взаимосвязи. Тезис – розыгрыш кардинала – и антитезис – мошенничество с ожерельем – отдельные истории, объединенные только криминальным талантом Жанны де ля Мотт и причастностью королевы к сцене в Версальском парке. Соединившись в фазе синтеза, эти две линии образовали гремучую смесь скандала не потому, что были плодом зловещих, скажем масонских, интриг, а потому, что – вполне в духе Бомарше – все вовлеченные в обе истории лица в силу разных причин избегали упоминаний об участии королевы в розыгрыше кардинала. В результате графиня де ля Мотт получила фактически неограниченные возможности для аранжировки совершенного ею уголовного преступления как политической интриги. Барон Бретейль на каком-то этапе, несомненно, понял суть дела, но остановить ход событий не смог или не захотел. Заплатить за все – и в политическом, и в финансовом смысле – должен был кардинал Роган. Если бы не Жоржель, сыгравший в этой истории ту же роль, что и Фигаро в последней пьесе Бомарше, так бы и случилось.
Вот вкратце и все секреты.
И тем не менее свое 600-страничное исследование аферы с ожерельем королевы Ф. Моссикер закончила знаком вопроса. Что правильно: историк – не детектив хотя бы в том смысле, что процесс исследования для него порой важнее, чем результат.
6
В российских дипломатических архивах отложилось совсем немного документов по делу об ожерелье, хотя, как показывает переписка Екатерины II с Ф.-М. Гриммом, она была хорошо информирована обо всех перипетиях скандала. Уже в письме от 29 октября 1785 г. Екатерина с присущим ей здравым смыслом начинает подшучивать над кардиналом, посаженным в Бастилию. Тем не менее еще за полгода до вынесения приговора ей ясно, что «этот мистифицированный простак ничего не воровал. Даже если бы он был виновен, то, поскольку был наказан еще до того, как его вина была установлена, я освободила бы его от любой другой ответственности. Но если он просто одурачен? Разве у вас это считается преступлением? Как увеличилось бы число преступников, если бы к ним начали относить и жертв мошенничества! Простите, но, как я подозреваю, совет арестовать кардинала исходил от барона Бретейля; я знаю этого человека, в подобных обстоятельствах никогда не следует советовать королям торопиться». И далее, очевидно, отвечая на вопрос Гримма: «Я никогда не слышала об ожерелье Бёмера, хотя в любом случае я бы его не купила; десять лет назад он присылал мне бриллиантовые серьги, но я категорически от них отказалась. Вот уже очень давно я совсем не покупаю бриллиантов»[201].
Фигура Калиостро русскую императрицу явно раздражает: «Если кардинал Роган верит всему, что внушает ему Калиостро, мнимый сын Еноха, то ему следовало бы безотлагательно пустить кровь. Я уже не удивляюсь, что его смогли провести мадам де ля Мотт со своими присными, потому что выходит, что этот человек рожден простофилей, будучи архиепископом Страсбургским и князем Германской империи». Дело об ожерелье, совпавшее по времени с легализацией, а затем началом преследования розенкрейцеров в Германии, стало для Екатерины поводом внимательнее присмотреться к собственным масонам. На Калиостро, побывавшего в 1778 году в Митаве и Петербурге, она написала сатиру под характерным названием «Обманщик». Зимой 1786 г. пьеса была поставлена на сцене Эрмитажного театра.
«Я прочитала мемуар Калиостро, который Вы мне прислали, – пишет Екатерина в письме от 11 марта 1786 г. – Если бы я не знала еще раньше, что имела дело с франкшарлатаном, то его мемуар меня в этом бы убедил. Это хитрый злодей, которого следовало бы повесить: это, возможно, остановило бы нынешнюю безумную моду верить всяким оккультным наукам»[202].
16 июня 1786 г.: «Поскольку парижский парламент оправдал кардинала и Калиостро, я ожидаю с ближайшей почтой сообщения о том, что им еще и выплачена компенсация за десять месяцев, что они, невиновные, страдали в тюрьме»[203].
Осенью 1785 – зимой 1786 г. французский посол в России Л.-Ф. Сегюр по поручению Верженна занимался возвращением крупного – 100 тысяч ливров – долга Бёмеру и Бассанжу С. Г. Зоричем, бывшим фаворитом Екатерины II, генерал-лейтенантом, жившим в отставке в провинциальном Шклове. Добившись через суд наложения ареста на земли Зорича, посол проинформировал Верженна в августе 1786 г. о том, что большая часть долга – 63 тысячи – погашена Зоричем через английский банк, остальные деньги генерал обещал Сегюру выплатить в будущем году, после продажи урожая[204].
Раньше, в июне 1785 г., Верженн в ответ на запрос Сегюра сообщил послу, что некий француз, живший в Петербурге под именем графа де Бюсси, «был на самом деле г-ном де ля Моттом, шевалье де Сент-Луи, настоящее имя которого Фредефонд де Марсильяк. Он жил мошенничеством в Польше и Швеции, а недавно бежал из Копенгагена, где обманул немало простофиль»[205]. Письмо Верженна отправлено за два месяца до ареста Рогана, но чрезвычайно любопытно, на наш взгляд, что запрос на мошенника по имени де ля Мотт направлялся по линии МИД Франции примерно в то же время, когда супруг графини сбывал в Лондоне ворованные бриллианты.
Еще более интересно, что в 1880-е годы в России было опубликовано свидетельство того, что Жанна де ля Мотт, возможно, закончила свою жизнь не в Лондоне в 1791 году, выбросившись из окна, а 30 лет спустя в Крыму. Речь идет о воспоминаниях баронессы М. А. Боде, кстати сказать, родственницы Степана Колычева, служившего во время дела об ожерелье российским посланником в Голландии. Отрывок из них опубликован в № 3 за 1882 г. исторического журнала «Русский архив», издававшегося П. И. Бартеневым[206].
Баронесса, жившая в 20-х годах XIX века с отцом-эмигрантом в старом Крыму, вспоминала, что в те годы в их краях появились четыре яркие женщины: княгиня А. С. Голицына, своевольная и чудаковатая старуха, знаменитая баронесса Крюденер, теософка и корреспондентка императора Александра I, ее дочь баронесса Юлия Беркгейм, находившаяся под сильным влиянием княгини,
