и графиня де Гаше, урожденная Валуа, «в первом замужестве графиня де ля Мотт, героиня известной истории с ожерельем королевы».
«Я как теперь вижу старушку среднего роста, довольно стройную, в сером суконном рединготе, – писала она. – Седые волосы ее были прикрыты черным бархатным беретом с перьями; лицо, – нельзя сказать кроткое, но умное и приятное, – украшали живые блестящие глаза. Она говорила бойко и увлекательным французским языком. С родителями моими она была чрезвычайно любезна, со своими спутниками насмешлива и резка, а с несколькими бедными французами без всякой деликатности. Многие перешептывались об ее странностях, намекали, что в судьбе ее есть нечто таинственное. Она это знала и молчала, не отрицая и не подтверждая догадок; иногда даже любила возбуждать их будто ненарочною обмолвкою с людьми образованными, а легковерных и простых местных жителей нарочно сама запугивала таинственными намеками. О графе Калиостро, о разных личностях двора Людовика XVI говорила она как о людях своего знакомого кружка, и долго каждый разговор ее переходил из уст в уста и служил темою для догадок и сомнений».
Графиня де Гаше так подружилась с семьей барона Боде, что поселилась по соседству с ними. Смерть ее, последовавшая в старом Крыму (М. А. Боде не уточняет, в каком году), вызвала новую волну пересудов о ее прошлом. Вот что рассказывает Боде: «Едва успел дойти в Петербург до правительства слух о кончине графини, как прискакал от графа Бенкендорфа курьер с требованием ее запертого ларчика, который был немедленно отправлен в Петербург, и в то время губернатор сказал отцу моему, что имел поручение наблюдать за этой женщиной и что она точно была графиня Ламотт-Валуа, укрывшаяся в России; имя де Гаше она получила, кажется, от эмигранта, за которого вышла где-то в Италии или в Англии и которое послужило ей впоследствии щитом и покровительством. Долго жила она в Петербурге под этим именем, в 1812 г. приняла даже русское подданство, и никто не подозревал ее настоящего, столь известного имени.
В числе петербургских знакомых графини была англичанка по имени м-м Бирч, также не подозревавшая ее печальной знаменитости, но принимавшая в ней участие как в одной из жертв революции, принужденной добывать себе пропитание трудами рук своих. Возвратясь однажды от графини де Гаше, м-м Бирч узнает, что императрица Елисавета Алексеевна присылала за нею; она на другой же день отправилась к императрице с извинением, что не была дома.
– Où etiez vous donc? – спросила императрица.
– Chez la comtesse de Gachet.
– Qu'est ce que la comtesse de Gachet?»[207]
М-м Бирч отвечает, что это французская эмигрантка, и старается заинтересовать императрицу рассказом о ее затруднительном положении. Во время этого разговора входит император Александр; имя графини де Гаше вызывает у него восклицание: «Она здесь? А сколько раз меня о ней спрашивали, и я всегда отвечал, что ее нет в России. Где она? Почему Вы ее знаете?». М-м Бирч принуждена говорить государю все, что знает. «Я желаю видеть ее, – говорит государь. – Привезите ее завтра сюда». М-м Бирч отправляется к графине с этим известием. «Qu'avez vous fait?! Vous m'avez perdu![208] – с отчаянием восклицает графиня. – Зачем Вы говорили обо мне государю? Тайна составляла мое спасение; теперь он выдаст меня врагам моим, и я погибла!» Но все отчаяние было бесполезно, должно было повиноваться.
На следующий день в назначенный час обе они были в покоях императрицы Елисаветы Алексеевны. Государю доложили об них. Он подошел к графине:
– Вы не та, кем называетесь; скажите мне ваше настоящее имя – votre nom de fille!
– Я должна сказать его, но открою только Вам, Государь, и без свидетелей.
Государь сделал знак. Императрица и м-м Бирч вышли. Государь оставался с графиней более получаса, и она возвратилась успокоенная и очарованная его благосклонностью. Он обещал мне тайну и защиту – вот всё, что она сказала м-м Бирч, от которой я знаю эти подробности. Вскоре после того графиня отправилась в Крым.
Деньги, оказавшиеся после кончины таинственной графини и вырученные после продажи ее имущества, были, по завещанию ее, отправлены во Францию, в город Тур, какому-то г. Лафонтену; отец мой по этому случаю был с ним в переписке, но он в уклончивых ответах своих ни разу не дал догадаться, знал ли настоящее имя графини, которую называл своею почтенною родственницей. Отец купил с аукциона большую часть вещей графини; но напрасно обыскивали мы все шкатулки и потайные ящики, перелистывали все книги: ни один лоскуток бумаги, случайно забытый, не изменил глубоко скрытой тайне. Император Александр, граф Бенкендорф, губернатор Нарышкин, те, которым она была известна, теперь уже в могиле; остались еще немногие: князь Воронцов, отец мой, м-м Бирч. И они сойдут в нее и унесут тайну с собою.
Глава 3. Интриги в предлагаемых обстоятельствах. 1787–1791
С процесса об ожерелье начался обратный отсчет времени, отведенного историей для французской монархии. Существует, по-видимому, глубокая внутренняя взаимосвязь между десакрализацией королевской власти, произошедшей в результате процесса над кардиналом Роганом, и провалом предложенного Калонном в феврале 1787 г. плана преобразования финансов. В мае 1787 г. была распущена Ассамблея нотаблей. Представители нации, оправдавшие Рогана по вполне заслуженному им обвинению в оскорблении Величества, заблокировали и наиболее последовательную из программ оздоровления финансов в царствование Людовика XVI, показав опасную разбалансированность механизмов межсословных и внутрисословных сдержек и противовесов.
Разумеется, Старый порядок рухнул не из-за дела об ожерелье, а в силу нараставшего системного кризиса французской монархии. Катализатором этого процесса стала гласность, и в этом смысле парламентские слушания по делу об ожерелье и обнародование Калонном данных о состоянии королевских финансов – явления одного порядка. Для нас здесь важно, что с этого момента Бретейль и Калонн, ожесточенные соперники, но убежденные монархисты, начали выступать (сами, разумеется, этого не понимая) в роли могильщиков монархии.
Это, по-видимому, общая закономерность поведения политиков в ситуациях системных кризисов. Поздний Горбачев, и на развалинах Союза сохранявший убежденность в своей исторической правоте, удивительно похож на своего антипода – Ельцина. И вообще: если по характеристикам, особенностям личности Калонна как реформатора-центриста можно сравнить с Горбачевым, то Ельцин, внешне грубовато-прямолинейный, поразительно напоминает Бретейля, хотя тот, как мы вскоре увидим, и проиграл, в отличие от своего российского двойника, версальский ГКЧП.
Впрочем, разговор о звездном часе Бретейля у нас еще впереди.
Вниз по лестнице, ведущей вверх
1
Людовик XVI, искренне поддерживавший усилия Калонна приглушить финансовый кризис, не затрагивая прерогативы короля и дворянства, воспринял вотум недоверия, вынесенный генеральному контролеру Ассамблеей нотаблей,
