это обстоятельство – оно, как нам кажется, сыграло важную роль в дальнейших событиях.
Сборы Рогана в Вену поразили современников – к концу 1771 г. на экипировку посольства было потрачено около 100 тысяч ливров, но эта сумма не составляла еще и половины расходов[150]. Инструктировал нового посла Фавье, один из руководителей «Секрета короля», принципиальный и категоричный противник франко-австрийского союза. Он передал аббату Жоржелю, назначенному секретарем посольства, обстоятельную записку, составленную им по этому вопросу. «Размышления над ней, – вспоминал Жоржель, – не оставили ни у посла, ни у секретаря посольства сомнений относительно большой невыгоды, проистекавшей для Франции из австрийского союза. Крушение системы, так хорошо задуманной кардиналом Ришелье, усилило в пользу австрийского дома влияние, которым мы располагали на севере Европы и в Италии»[151].
Жан-Франсуа Жоржель, бывший иезуит, 18 лет преподававший гуманитарные предметы и математику в иезуитских коллежах в Страсбурге и Дижоне, появился в ближайшем окружении Рогана в 1763 г., за год до запрещения королем деятельности иезуитов во Франции. В Эльзасе, однако, Суверенный совет отказался регистрировать эдикт Людовика XV о запрете ордена, и они продолжали чувствовать себя так же вольготно, как и в соседней Лотарингии, где находились под защитой Станислава Лещинского[152]. Как ни парадоксально, но в Вене Жоржель был вынужден помогать Рогану выполнять не отмененные д'Эгильоном инструкции Шуазеля об обеспечении поддержки Марией-Терезией запрета иезуитов во всех странах – членах Семейного пакта. 21 июля 1773 г., когда под нажимом союзных дворов папа Климент XIV принял буллу о запрете иезуитов, они продолжали открыто действовать только в Пруссии и России.
Такой оборот событий вряд ли мог способствовать симпатиям Жоржеля к д'Эгильону или австрийской политике. Новый министр, писал он впоследствии, «был образованнее Шуазеля и так же умен, но он не имел смелости действовать невзирая на обстоятельства. Мелкие хитрости, мелкие средства, талант к мелким интригам – вот его характеристика»[153]. Он, однако, понимал, что, посылая Рогана в Вену, д'Эгильон руководствовался не только суетным желанием «облагородить свое министерство»[154], но и далеко идущими расчетами. В инструкциях, данных новому послу, ему предписывалось всячески укреплять франко-австрийский союз, хотя и сам министр, и его могущественная покровительница из корыстных видов не возражали, если бы «неприкасаемый» коадъютор помог избавиться от «наследия Шуазеля», бывшего «смертельным врагом клана Роганов»[155].
Судя по всему, Мерси-Аржанто, еще в июне 1771 г. сообщавший, что коадъютор «полностью посвящен в интригу»[156], был неплохо информирован об антишуазелевской подоплеке направления Рогана в Вену. С учетом дальнейших событий нельзя исключать, что в кругу Дюбарри, подозревавшей наличие секретной, шедшей помимо министра иностранных дел переписки Людовика XV с его заграничными представителями, Рогану дали понять, насколько важным было раскрытие этого секрета.
Впрочем, и в Париже, и в Вене Роган неизменно демонстрировал полную самостоятельность. Он не явился за получением инструкций к д'Эгильону, ограничившись беседой с Фавье, а на первой встрече с Марией-Терезией тепло отозвался о Шуазеле, что той чрезвычайно понравилось[157]. Жоржель утверждает, что Роган в Вене никогда не нарушал этого пункта инструкций. «Зная, что таково было желание короля, он никогда не позволял себе поступков, инсинуаций или интерпретаций, которые могли бы поставить под сомнение его приверженность австрийскому союзу»[158]. Подобные утверждения выглядят сомнительными: уже в августе 1772 г. Роган отмечал в письме д'Эгильону: «Если Франция хочет вернуть себе влияние, которым она некогда располагала в Германии, она должна вернуться к союзу с Пруссией»[159]. Позже, однако, после раскрытия закулисных контактов агентов «Секрета» в Берлине, в его переписке с Версалем утверждается мотив незыблемости австро-французского союза, но – предвосхищая Верженна – на равноправной основе.
Подробное описание посольства Рогана не входит в наши задачи. Скажем только, что даже спустя много лет после его отъезда венский высший свет помнил введенные им в моду soupers[160], продолжавшиеся ночи напролет, с танцами и излишествами в еде и питье. Мария-Терезия считала, что Роган развращает молодежь. Иосиф II и Кауниц, напротив, симпатизировали послу, бросившему вызов ханжескому пуританству Марии-Терезии.
Для нашего рассказа существенно другое. За два с половиной года в Вене Роган, этот наивный простачок процесса об ожерелье, совершил по крайней мере три вещи, которые по самым строгим профессиональным меркам можно назвать дипломатическими подвигами. Он первым из французских дипломатов получил достоверную информацию о том, что союзный Франции венский двор принял вместе с Россией и Пруссией (и втайне от Версаля) участие в первом разделе Польши. Затем документально подтвердил существование тайной династической дипломатии Людовика XV, нанеся смертельный удар по «Секрету короля» и его агентам во Франции и основных европейских странах. И наконец – перехватил секретные депеши венского кабинета, адресованные Мерси-Аржанто, вскрыв механизм австрийского влияния на французскую внешнюю политику через Марию-Антуанетту. Похоже, что именно это последнее обстоятельство, а не известный инцидент с прочитанным у Дюбарри письмом Рогана д'Эгильону, содержавшим крайне нелестную, обидную для Марии-Терезии характеристику ее поведения во время первого раздела Польши, Мария-Антуанетта не могла простить ему до конца жизни[161].
Невозможно допустить, что столь обширную и чувствительную информацию было под силу собрать одному человеку – будь то Роган или Жоржель. Вывод: здесь не обошлось, как говаривала в подобных случаях Екатерина Великая, без «моих милых плутов-иезуитов». Посмотрим на подвиги Рогана в Вене под этим углом. В австрийскую столицу новый посол прибыл в январе 1772 г., за месяц до подписания предварительных договоренностей между Россией и Пруссией по первому разделу Польши (17 февраля). А уже 2 марта, то есть менее чем через месяц после присоединения к ним Австрии[162], Роган – единственный из французских дипломатов за рубежом – проинформировал д'Эгильона о секретных тройственных переговорах между Россией, Пруссией и Австрией[163].
Добытая Роганом информация носила настолько закрытый характер, что министр-резидент в Вене Дюран-Дистроф, опытный дипломат, многолетний агент «Секрета», которому министр и король отводили роль политического наставника нового посла, был уверен, что Австрия не пойдет на нарушение европейского баланса за спиной у своей союзницы. В Версале согласились с мнением Дюрана, хотя еще в феврале были предупреждены о грядущем разделе Фридрихом II, который вел сложную антиавстрийскую игру. 14 марта д'Эгильон официально сообщил Рогану, что «выводы господина посла не соответствуют тем позитивным заверениям, которые даны нам венским двором и подтверждены графом Мерси, а также обещаниями, данными недавно канцлером Дюрану». Послу предписывалось «прекратить работу в этом направлении» и точно придерживаться имеющихся у него инструкций[164].
Другими словами, речь шла о том, чтобы не беспокоить венский двор по польским делам, ожидая, пока Кауниц сам откроется относительно австрийских планов. Объяснения
