кражах драгоценностей на тот момент не поступало. Полиция, кстати, уже вела наблюдение за Жанной, была прекрасно осведомлена как о ее связях в Версале и в окружении кардинала Рогана, так и об образе жизни, который она вела[126]. Получаемая таким образом информация компрометирующего характера скапливалась у лейтенанта парижской полиции.
И здесь мы подходим к еще одному не вполне ясному, но важному, как нам кажется, моменту. Генерал-лейтенантом парижской полиции весной 1785 г. стал Тиру де Кросн, более близкий к Верженну, чем к своему начальнику Бретейлю, – руководители полиции находились в формальном подчинении у министров двора. Оказавшись по ходу следствия как бы меж двух огней – между Верженном, тайно симпатизировавшим Рогану, и Бретейлем, человеком королевы, – он, несомненно, был вынужден проявлять крайнюю осмотрительность в отношении имевшихся у него сведений о подозрительных связях, делах и планах основных героев дела об ожерелье. Иначе невозможно объяснить бездействие полиции после появления в Париже, а затем и в Лондоне большого количества первоклассных бриллиантов. Рето, а затем граф де ля Мотт, командированный в апреле за Ла-Манш, продали французским и английским ювелирам (Роберту Грею с Бонд-стрит и Натаниелю Джеффри с Пикадилли), разумеется по заниженным ценам, бриллиантов на сумму около 600 тысяч ливров.
На эти деньги графиня с вызывающей роскошью обставила свой дом в Бар-сюр-Об. По свидетельству Беньо, она сорила деньгами направо и налево так широко и неосторожно, что земляки, помнившие ее бедное детство, только диву давались. В чудесной метаморфозе, происшедшей с супругами де ля Мотт, они видели еще одно свидетельство коррумпированности Версаля, где правили бал интриганы и интриганки самого непритязательного пошиба. Среди могущественных покровителей Жанны называли кардинала Рогана, но гораздо чаще – королеву. И сама Жанна, и граф де ля Мотт постоянно и вполне недвусмысленно давали понять, что графиня вхожа в ближний круг королевы[127]. Это, разумеется, могло дезориентировать полицию, но не до полной же утраты бдительности, тем более в отношении чисто уголовных деяний супругов де ля Мотт.
Вопрос о степени информированности полиции о предыстории дела об ожерелье принципиально важен для понимания существа происходивших событий. Есть достаточно косвенных данных, свидетельствующих о том, что лейтенанты парижской полиции Ленуар, а затем Тиру де Кросн (а следовательно, и Бретейль) уже весной – летом 1785 г., а возможно и раньше, с лета 1784 г., внимательно отслеживали развитие отношений между Роганом и Жанной де ля Мотт. Это в корне противоречит официальной версии, в соответствии с которой полиция, а следовательно, и Бретейль узнали об интриге с ожерельем Бёмера и Бассанжа 9 августа, когда ювелиры рассказали Марии-Антуанетте о приобретении Роганом ожерелья. В тот же день королева поручила Вермону и Бретейлю разобраться в этой загадочной истории.
В том, что дело обстояло таким образом, сомневались многие исследователи, в частности Л. Астье[128], допускавший – под очевидным влиянием Жоржеля, – что министр королевского двора уже в июле располагал обширной информацией и ожидал лишь наступления срока первого платежа – 31 июля, чтобы получить неопровержимые доказательства совершенного преступления и отрезать Рогану все пути к отступлению. Видимо к схожим выводам склоняется и Э. Лёве, хотя она подчеркивает объективность своей позиции и воздерживается от обвинений кого бы то ни было (за исключением, пожалуй, королевы, в отношении которой занимает позицию, буквально совпадающую с оценками, высказанными Л. Астье).
Странно, что события весны – лета 1785 г., наиболее близкие по времени к началу парламентского расследования, оказались и наиболее сложными в плане установления истины. Логика их понятна далеко не всегда. Вполне очевидны, к примеру, мотивы, побудившие графиню отправить в феврале Рогана в Соверн: тратить деньги, вырученные от продажи бриллиантов, было, разумеется, удобнее в его отсутствие. Менее понятна доверчивость кардинала, безропотно удалившегося в Эльзас в ожидании, пока Жанна устроит ему вызов в Версаль. И уж совсем загадочен эпизод появления графини в Соверне в конце мая инкогнито, в мужском платье, с известием о том, что королева наконец-то решилась дать кардиналу публичную аудиенцию.
Роган немедленно устремляется в Париж, но (мы излагаем официальную версию) никакой аудиенцией, конечно, и не пахнет. Более того, кардинал не может понять, почему королева ни разу не появилась с ожерельем на публике. Жанна и здесь находит объяснение: Мария-Антуанетта начнет носить ожерелье только после того, как хотя бы частично расплатится с ювелирами. Логично, но ресурс доверия исчерпан. В первых числах июля графиня вводит Рогана в недоумение информацией о том, что королева требует снижения цены ожерелья на 200 тысяч ливров. Ювелиры рыдают, но соглашаются, и кардинал сам диктует им благодарственное письмо королеве, которое Бёмер передает Марии-Антуанетте 12 июля через ее камеристку мадам Кампан. Реакция королевы необычна даже с учетом ее известной взбалмошности. Не поняв, за что ее благодарят, она отмахивается от Бёмера, а письмо, которое могло бы стать весомым доказательством того, что Роган был жертвой интриги, а не обманщиком, сжигает на глазах у мадам Кампан.
Этот эпизод, впрочем, как и другие события июля – августа 1785 г., не перестает интриговать исследователей своей очевидной бессмысленностью. Действительно, поведение Марии-Антуанетты, собственноручно сжигающей самое убедительное доказательство своей непричастности к афере с ожерельем, поддается логическому объяснению, только если допустить, что Бёмер явился к ней через три дня после свидания в боскете Венеры. А оно, соответственно, имело место в 1785, а не 1784 г. Получив письмо о приобретении ожерелья сразу же после шутки, сыгранной над кардиналом в парке Версаля, Мария-Антуанетта вполне могла счесть его частью розыгрыша. При таком повороте сюжета появляется смысл и в неожиданном появлении Жанны в конце июня в Соверне с сообщением о том, что королева готова наконец-то дать аудиенцию кардиналу.
Впрочем, в том, что касается дальнейших событий, остается еще немало загадочного.
6
27 июля Жанна переживает – или инсценирует – серьезный кризис. «Что означал, – спросит позже, во время процесса, Жанну адвокат Рогана мэтр Тарже, – этот шум в вашем доме, вся эта суета, происходившая 27 июля, ваши неоднократные отлучки? Вы не вернулись ни на обед, ни на ужин. Где Вы провели ночь этого дня?»[129] Внятного ответа на этот, как и на ряд других вопросов не последует, хотя известно, что именно в этот безумный день Жанна возьмет у нотариуса Мэнге 35 тысяч ливров под залог великолепных бриллиантов. 31 июля эти деньги вместе с письмом королевы будут переданы ею кардиналу в качестве процентов за перенос срока платежа на два месяца – до 1 октября. Можно представить себе разочарование и отчаяние ювелиров, надеявшихся, что предстоящий платеж позволит им рассчитаться с огромными долгами. Одному только парижскому банкиру
