Сан Саныч еле дошел до своей камеры. Лег на кровать. Как и обещал Антипин, его никто не поднял, и он лежал обессилевший, проваливался в сон и тут же просыпался. Он очень устал за этот месяц, смертельно устал. Ему предложили выбор — оговорить товарищей, наврать на них и послать их в лагерь или отправить в лагерь любимую.
Половинка лезвия лежала в двух шагах. Помешать никто не мог. Он не торопился, понимая, что на это тоже нужны силы, но и не волновался... Просто надо было немного отдохнуть. Он забывался и видел в полусне, как из руки течет кровь, как заливает тельняшку, впитывается в грязный матрас... Он видел себя со стороны осознанно переступающим черту, за которой уже ничего не исправить. Черта была здесь. В его камере.
Он сел в кровати, вспоминая, где лежало лезвие, трусливо дрогнуло сердце, но он быстро спустился на пол — Николь и Катю не тронут, я никого не предам, их оставят в покое... Лезвие лежало на месте. Он выскреб его ногтями из щели, руки были неспокойны, оно выпало, он поднял и прислушался к коридору. Было тихо. Он стиснул челюсти, ему все-таки было очень плохо, руки не держали лезвие и сильно тряслись... и внутри все дрожало. Он переполз на коленях в угол, сунул руки между ног и нащупал мягкое запястье, сухожилия, какие-то тонкие кости... надо было резать здесь.
Он нагнул голову, увидел острие возле вздувшихся вен, и ему стало плохо, голова закружилась, он схватился за стену... Не надо ни о чем думать, просто одно движение — и не смотреть... лучше лечь, надо лечь и закрыть глаза... Он лег на кровать и сунул руки под себя. Захотелось в последний раз подумать о Николь. Тут же набухли слезы, но он нахмурился, взял Катю на руки, прижал крепко. Обнял Николь. Они ему не мешали. Он слышал, как бьются их сердца. Нащупал лезвием запястье и совсем спокойно подумал: хорошо, что Катя и Николь будут рядом...
В коридоре загремело, в его двери громко оборачивался ключ. Сан Саныч дернулся, вздрогнул и сел, выронив лезвие, из верха правой ладони сильно потекла кровь. Он зажал кулак, высматривая на полу лезвие. Над ним стоял надзиратель:
— С вещами!
— Что? — Белов не узнавал своего голоса и все смотрел на пол.
— Собирайся!
— Я?
— Матрас возьми. На выход!
Его привели в общую камеру. Она была большая со сводчатыми потолками и двухэтажными нарами. В центре длинный стол и лавки. Примолкли, когда завели Белова. Дверь сзади закрылась, Сан Саныч стоял у всех на обозрении и хмуро осматривался, куда положить матрас. Там, где он держал его рукой, из порезанной ладони напиталось крови. Хорошо, что матрас черный, подумал Сан Саныч, он был опустошен и спокоен до безразличия, как будто все, что хотел, уже сделал.
— Еще один фраерок! По какой статье плывешь, матрос? — с верхних нар спрыгнул молодой парнишка. Бритый, в белой когда-то майке. — В картишки есть что проиграть? Тельничек поставишь?
С нар, откуда он спрыгнул, с наглым любопытством смотрели на Белова еще несколько полубандитских рож. В Игарке таких хватало. Сан Саныч не обращал на него внимания, смотрел, куда лечь.
— Отстань от человека, — крепкий, тоже бритый дядька в очках сидел за столом и читал книжку. — Вон, занимай пока... — он кивнул Белову на пустые нары, ближние к двери.
Сан Саныч кивнул устало.
— Не хочет морячок у параши!
— Чистенький! Мамкины пирожки из жопы торчат! — заржали сверху.
Сан Саныч раскатал свой матрас кровью вниз и лег. Рядом спиной к нему лежал здоровый толстый мужик. Сан Саныч глянул на ладонь, текло меньше, он зажал рану другой рукой и уткнулся в подушку. Он только что мог закончить свою жизнь, но оказался здесь. Лезвие осталось в камере. Он никак не мог выйти из того состояния или не хотел выходить. Решение, которое он сегодня принял, было правильным... Ему хотелось отступить назад и сделать все хорошо.
Сосед перевернулся и посмотрел на Белова. Это был Самсонов — начальник Игарского госрыбтреста, вор, Белов видел его у Квасова.
— Вы давно с воли? — Самсонов косился на Сан Саныча заплывшими от сна глазами.
— Давно, — сквозь зубы ответил Сан Саныч и закрыл глаза.
Он только что неловко резанул свою руку, а теперь лежал рядом с вором. В одной камере с ворами лежал... Его размышления прервал малолетка, что первый соскочил с нар. Подошел, вихляясь, открыл парашу и, не особо целясь, стал дуть в нее, запел на мотив популярной песни:
— Первым делом, первым делом на допросы. Ну а лагери? А лагери потом! Ты чего какой главный? Тельняшку на что меняешь?
Сан Саныч молчал.
— Зря, на пересылке все равно разденут... — похихикивая, надел портки. — И прохоря у тебя добрячие, — парнишка рассмотрел беловские ботинки. — По этапу пойдешь, сразу их меняй, с ногами сымут!
Сан Саныч молчал.
— Ты что, в натуре, какой важный? Пятьдесят восьмая, что ли? Эй, Михайло, твоих мастей фраерок будет... — повернулся малолетка к лысому мужику, читавшему книгу.
Антипин его не вызывал. Словно забыл о своем предложении. Сан Саныч отсыпался, у него проходили синяки, и все время думал. Самоубийство стало возможным, и это его успокоило. Он словно нашел дверь, в которую всегда можно выйти даже отсюда. Иногда ему совершенно ясно было, что своим убийством он ничего бы не решил. Антипин объявил бы его врагом народа, испугавшимся ответственности, и посадил бы Николь... прошелся бы по команде «Полярного» и по пароходству. Они могли подделать его подпись и подписать любые протоколы. Но он все равно почему-то стал спокойнее.
Негодование и протест против несправедливого ареста прошли, закончились и надежды, что в его деле разберутся. Давили одиночество и страх за Николь, временами он подолгу «наблюдал», как его маленькая Катя живет в детском доме, — он видел этих грязных, сопливых и голодных ребятишек.
Рядом целыми днями громко храпел ворюга Самсонов. Блатные играли в самодельные карты, вспоминали веселые случаи из своей и чужой лагерной жизни. Лысый мужик — он оказался старостой камеры — читал книжки или разговаривал с двумя другими, явно не блатными арестантами в противоположном углу.
Антипин вызвал на третий день. Опять был корректен, извинился, что его долго не было.
— Тут ваших товарищей допрашивали, хотите почитать? — он достал из стола листы
