живыми? И самое главное – что эти картины говорят нам о том, какое посмертие ждало этрусков?
Раньше считалось, что так называемое пессимистическое отношение к смерти и загробной жизни вошло в сознание этрусков в конце IV века до н. э. Оно было вызвано осознанием грядущего вымирания, поскольку свобода народа и его язык будут вот-вот поглощены римской культурой и не останется ничего, что можно будет назвать своим. Эта теория основывалась главным образом на появлении хтонических божеств в надгробных росписях. Одно из них – Харун или Хару, характеризующийся клювообразным носом и заостренными ушами (образ, явно заимствованный у греческого Харона), который иногда выглядит так, будто собирается треснуть свою жертву по голове молотком – быть может, на случай, если мертвый решит потянуть время[369]. Более ужасающим представляется демон с клювообразными ушами и волосатым лицом, идентифицируемый как Тухулха[370], который изображен со змеями над своей жертвой Тесеем в камере II «гробницы Оркуса»[371] (ок. 325 г. до н. э.)[372]. Порой в одной и той же гробнице в глаза бросается вопиющее несоответствие настроений, как, например, в гробнице Синих демонов (ок. 400 г. до н. э.)[373]. На одном изображении демоны терроризируют женщину (недавно умершую?), которую они толкают к ялику, ожидающему на берегу; на другой беззаботные пары расслабляются на пиру[374].
Появляются и жуткие, кровожадные образы. В гробнице Авгуров мы видим фигуру в маске по имени Ферсу, натравливающую свою собаку на привязанного человека, возможно, осужденного преступника, из многочисленных ран которого обильно хлещет кровь (ок. 540–530 гг. до н. э.). В гробнице Франсуа Ахилл и другие греческие воины убивают троянских пленников у гробницы Патрокла, а дух Патрокла, завернутый в бинты, бесстрастно наблюдает за происходящим. На другой картине из той же гробницы фиванские братья Полинеики Этеокл одновременно убивают друг друга, и обильно истекают кровью (ок. 350 г. до н. э.).
Кажется, будто этруски глубоко сомневались в том, что же ждет их в будущем.
Аид
Аид, он же Эреб, стал местом обитания греческих мертвецов не позднее конца VIII века до н. э., но, вероятно, на много веков раньше. Согласно эпическому поэту Гесиоду, люди бронзового века, родоначальники насилия и войн, первымиспустились в «туманный дом холодного Аида»[375]. Mutatis mutandis[376], Аид был греческим эквивалентом христианского наказания за первородный грех, причем «грехом» был не секс, а насилие. Поскольку там нет источника света, мертвые, как отмечал историк Лукиан, вынуждены проводить время в темноте[377]. Когда в греческой трагедии живые размышляют о смерти, они регулярно говорят о «невозможности больше видеть солнечный свет». Воздействие солнечного света, его яркость и тепло – вот что, по мнению греков, определяет жизнь. Яркость – это метафора интеллекта, поэтому причина, по которой мертвые не обладают френес (то есть умом), предположительно, в том, что подземному царству недоступен питательный свет[378].
Является ли Аид густонаселенным или мертвые изолированы друг от друга? Свободны ли они в своих странствиях или неподвижны? В климатическом отношении регион оставляет желать лучшего: здесь не только тьма, здесь еще сквозняки и леденящий холод. Первое литературное описание этой области после рассказа Гомера в «Одиссее» появляется в «Лягушках» Аристофана, откуда мы узнаем о «бездонном озере», «змеях и зверях, которых тысячи», «массе трясины» и, так сказать, «вековечном дерьме»[379]. Более ранних упоминаний о чудовищах в Аиде нет, однако поэт вполне мог основывать свое описание на уже существовавшей традиции. В «Энеиде» Вергилий упоминает о черном иле, отвратительных тростниках и мерзком болоте, но не упоминает змей или чудовищ[380]. В «Циклопе» Еврипида бог Аид описывается как упыреподобный поедатель трупов, хотя комически-сатирическая пьеса, пожалуй, не самый надежный источник информации о пищевых пристрастиях бога подземного мира[381].
За тремя примечательными исключениями гомеровский Аид – это место всеобщих страданий. Здесь вам и Титий, чью печень разрывают стервятники за то, что он пытался соблазнить Геру; и Тантал, который внужден вечно тянуться к недостижимой пище и питью за то, что подал своего сына к столу богов; и Сизиф, который катит в гору постоянно скатывающийся вниз огромный булыжник, так как, помимо прочих преступлений, стремился избежать смерти[382]. Неясно, что между их проступками общего, хотя каждый по-своему стремился переступить черту, отделяющую смертных от бессмертных. Очевидно, Гомер знал о традиции, согласно которой чудовищно злые люди несут наказание в загробном мире. Но мы не знаем, была ли эта традиция исконно греческой или же была откуда-то заимствована.
Можно было бы ожидать, что эти три преступника будут заключены в Тартар – пропасть, в которую Зевс бросил Титанов вместе с отцом Кроносом и которая в более поздней литературе стала местом обитания грешников, но Гомер не подразделяет Аид подобным образом. Он сообщает, что Тартар расположен «так же далеко вниз от Аида, как небо – вверх от земли»[383]. Вход в него обозначен железными вратами и бронзовым порогом. Гесиод утверждает, что бронзовой наковальне, упавшей с небес, понадобилось бы девять дней, чтобы достичь земли, и еще девять – чтобы попасть в Тартар. Интернет уверенно заявляет, что глубина Тартара составляет 4733,22 мили (Примерно 7617 км. – Прим. ред.)[384]. По утверждениям Гесиода, он окружен бронзовой оградой, а «ночь разлита вокруг него в три ряда, как ожерелье на шее» – запоминающийся образ[385]. В произведениях более поздних авторов адское подземелье не фигурирует[386].
Вторая «Олимпийская ода» Пиндара (476 г. до н. э.), которая, как мы видели, представляет собой самое раннее свидетельство посмертного суда в греческой литературе, также является самым ранним текстом, указывающим на дуалистическое разделение загробной жизни. Плохие люди описываются как «беспомощные духи», которые расплачиваются за преступления сразу после смерти и терпят боль, «слишком ужасную для созерцания», в то время как хорошие наслаждаются «несколько безболезненным существованием», без необходимости обрабатывать землю или бороздить моря[387]. Это, можно сказать, скудная награда за праведную жизнь. В «Лягушках» Аристофана каждый, кто причинил вред гостю, не заплатил мальчику за его сексуальные услуги, ударил мать или отца или дал ложную клятву, попадает в «сточную канаву, полную фекалий». Очевидно, что список преступников несколько эклектичен. Плутарх описывает картину художника V века до н. э. Полигнота, которая была выставлена в Лесха (Зале собраний) книдян в Дельфах и изображала человека, оскорбившего своего отца, которого в свою очередь задушил его отец, а другого, совершившего святотатство, отравили[388]. В «Эвменидах» Эсхила чудовищные существа женского пола, известные как эринии (фурии), предупреждают погубителя Ореста, что, спустившись в Аид, он
