Петру Алексеевичу те морские разбойники поклялись в вечной дружбе. К ним и идем. От новой земли Камчатки повернем к острову с ужасными птицами. Там строгий господин Чепесюк возьмет на себя командование разбойниками. В пользу России».
«Да зачем?» – удивился Карп.
«Как зачем? Торговые пути крепко держать в руках, шведа отпугивать, брать золотишко».
«Нет, – твердо возразил Пров. – Я сам слышал – в Индию!»
«А вдруг в Китай? Если вдруг в Китай? – неожиданно ввернул молчавший до того Потап Маслов. – Есть такая величественная страна Китай. Произносишь название, и по звуку слышно, как она пространственна».
«Ты што? Какой еще Китай! – обиделся Паламошный. – Нас всего-то – четыре багинета да господин Чепесюк! А китайцев сколько? Ты прикинь!»
«Ну, што прикидывать, – стоял на своем Потап Маслов. – Еще этот есть… Ну, значит, господин Крестинин…»
Братья Агеевы обидно засмеялись, а Паламошный сказал: «Тоже мне, господин… Нам скоро хоронить придется Крестинина. Он много не сдюжит. Ну, прямо не дьяк, а доходяга какой-то. Скоро помрет. Вот чувствую, скоро помрет. Не от ржаного винца, так от огорчений».
«Да нет, знал я дьяков, – возразил Потап. – Всяких знал. Были среди них и такие, что выглядели похуже нашего. Душа вроде в них ни в чем не держится, а все пили больше, чем маиор Рябов».
Вспомнив про никому не известного маиора Рябова, Потап от уважения даже глаза выпучил. Но все поняли его по-своему. В основном так поняли, что дьяк Иван Крестинин не жилец на этом свете. Пусть он и секретный дьяк, а все равно не жилец. Даже поспорили: похоронят дьяка Крестинина еще до Камня или все же увидит высокие горы дьяк?
Ивану разговор гренадеров страшно не понравился. И так было ему не по себе, а тут такое. Никакой веры у людей! Одним, правда, утешился: что бы там ни болтали умные гренадеры умного господина Чепесюка, а он, секретный дьяк Иван Крестинин, дальше Камня идти и не собирался. Еще выезжая из Москвы, твердо решил: сбегу! Так и решил: сбегу! Чего не видел я в Сибири? И тайный бес тоже точил, назойливо нашептывал Ивану: сбеги, сбеги!.. Не слушай никого, сбеги!.. Гренадеры, им что? Они сами по себе как лошади, с ними ничего нигде не сделается, в них шведы стреляли зажигательными бомбами, а они выжили, а ты?.. Вспомни, Иван, маиора Саплина, бес нашептывал. Неукротимый был маиор, а и его сжевала Сибирь…
Зоря с моря выходила…
Ажно по-о-оганская сила…
В тыл обозу защемила…
Точил, нашептывал бес.
Стоило отпить большой глоток, прикрыть глаза, как бес начинал рисовать блаженные картинки. Вот домик соломенной вдовы Саплиной – тих, уютен, клюшницы переругиваются, над мазаной трубой дым, во дворе тетю Нютю падучая бьет… А вот тихая канцелярия думного дьяка Матвеева – любимый темный шкап с маппами, всякие интересные книги, шкалик припрятанный… Многое рисовал хитрый бес перед мысленным взором Ивана. Сладкую сенную девку Нюшку, например, рисовал, ее крутой бок… Но возки, влекомые сильными лошадями, неслись и неслись на восток – навстречу Солнцу. И чугунно молчал на ветру посеченный саблями, похожий на памятник господин Чепесюк… Если ехали вместе, Иван возьмет небольшой вес, отуманит себя, разбудит способность к внутреннему разговору, к мечтаниям, к картинкам, встающим перед умственным взором, и начинает проборматывать военную песню или что-нибудь свое – про свою неудавшуюся жизнь… А господин Чепесюк молчит… Иван порой так увлечется, что даже господину Чепесюку готов протянуть деревянную баклажку без всякой жадности: причаститесь, мол, господин Чепесюк, пожалееем друг друга, как только русский человек может пожалеть!.. Но господин Чепесюк молчал. Явного презрения не выражал, но молчал чугунно, каменно.
Сидит рядом и молчит.
Как понять странного человека?
У Ивана вдруг вспыхивали глаза, но это только бес играл – настоящий дьявол, видать, в нем еще не проснулся. Еще недалеко отъехали от России, от царского Парадиза, от зловонной Москвы, – рано.
Потом!..
Всё потом!..
Однажды на Бабиновской дороге сломалась ось.
Огляделись, пусто, местность неприютная, никого нет. Раньше, говорят, от Соликамска до Верхотурья и дальше в Сибирь ходили мимо Чердыни, поднимались по реке Вишере и уже там через Камень направлялись в Лезву-реку, это ею уже в Туру, потом Тавдою вниз до Тобола, и везде, говорят, можно было какую-никакую церквушку встретить, поставленную мужикам за их благочестие, а уж кузницу и кузнеца непременно, а здесь…
Иван растерялся.
Орали лягушки. Шел дождь.
– Распрягать? – спросил кто-то из гренадеров.
Господин Чепесюк запрещающе мотнул головой.
Потом сам подошел к подводе, заставил гренадеров слегка приподнять ее, сам нашел запасную ось и сам заменил ее – без помощи кузницы, считай голыми руками. Потом снова влез в свой возок, не ежась зябко, как все, от измороси. И спал себе в возке как самый простой мужик, его даже будить не хотели. Но на очередной станции смотритель язвительно ухмыльнулся в ответ на слова гренадеров о свежих лошадях: «А нет лошадей. Ускакали лошади. С фельдъегерем ускакали».
«Да разве не извещали тебя о нас?» – грозно спросил Семен Паламошный.
«Да кто ж известит? Сибирь здесь».
«Да разве не являлись казаки? Разве не говорили о лошадях для господина Чепесюка?»
«Это ж кто таков?»
«А ты подойди к возку».
Смотрителя подвели к возку.
Господин Чепесюк почувствовал чужого и приоткрыл один оловянный глаз.
– Вот… – заробев сказал господину Чепесюку Семен Паламошный, – не дают, значит, лошадей… Вот они не дают, – конкретно указал Паламошный на смотрителя. – Говорят, двое суток придется ждать. А может, трое.
Господин Чепесюк медленно перевел взгляд на смотрителя, и тощий суровый человечек в мундире затрепетал. Собственно, господин Чепесюк и слова не произнес. Его чугунное лицо, страшно иссеченное шрамами, ничего не успело выразить. Ни один шрам на его лице не дрогнул, никаким особенным блеском не налились оловянные глаза, но, похоже, впечатление на строгого смотрителя было произведено самое отрадное: смотритель сорвался с места и боком-боком сам побежал по деревне, заранее уже зная, у кого из местных мужиков есть свежие лошади. Неизвестно ведь, что может сказать, окончательно проснувшись, такой человек, как господин Чепесюк. Может, лучше не слышать того, что может сказать такой человек, проснувшись.
А господин Чепесюк, вздохнув, снова уснул.
– Господи, господи! – причитал, поспешая по деревне смотритель. – Да где ж это так искалечили русского человека? Ровно с налета в битое стекло сунули всем лицом! Такой захочет, меня самого припряжет к тройке!
3
Три месяца после встречи с Усатым прошли для Ивана как сон.
Будто совсем другая жизнь началась. Старика-шептуна почему-то стал вспоминать часто. Оказался в одном прав старик: он, секретный дьяк, вниманием царствующей особы отмечен!
Содрогался при этом: как бы впрямь ни послали на край
