если я хоть слово забывал, то не пускала меня в постель… Она многократно возвращала владельцам найденные ценные вещи… И еще дважды прыгала в реку спасать упавших ребятишек…
Муж героини врать не будет, он железными фактами доказывал горожанам непреложную истину: герои – с самого начала герои.
Впоследствии муж героини и сам стал героем, носил он безупречно выглаженную военную форму и начищенные до угольного блеска кожаные ботинки; на руках у него были белые перчатки с синим отливом. Он колесил по университетам, заводам, учреждениям, детским садам, докладывая всем о геройских поступках жены. И героиня изо дня в день становилась в рассказах все более идеальной. И вот так все сложилось, что стыд и срам той рабочей ячейке, которая еще не пригласила к себе мужа героини. Однако в действительности никакой человек не понуждал никакую организацию или предприятие приглашать с выступлением мужа павшей героини.
Стоя в зале «Прекрасного мира», муж-герой вещал на все похоронное бюро. Ему уже не требовалось, чтобы мозг контролировал, что утверждает рот; приучившийся толкать речи рот сам, по инерции, говорит то, что следует говорить. В моменты, когда должны литься слезы, глаза сами по памяти начинают их проливать. А когда необходимо всхлипнуть, глотка естественным образом начинает сжиматься.
Людям же как-никак хочется преклоняться перед героями, без героев государство и не государство вовсе, без героев, которыми можно было бы восхищаться, человек и не человек совсем. Все дамы из похоронного бюро, за исключением Ли Юйчань, почтительными взглядами провожали мужа героини. Перед глазами Ли Юйчань же лежала непреодолимым роком дочерна зажаренная бушующим пламенем героиня. В зале парил аромат запеченного на огне трупа. Запах этот был слишком резкий, от него голова кружилась, в ушах звенело, а живот переполняли газы. Пока остальные бабы роняли слезы в грезах о том, как они восполнят образовавшийся рядом с героем пробел, влезут на спальное место павшей героини, ухватят чуток геройского духа от плоти, которую прежде тискала героиня, ты написала и передала ему записочку. В ней значилось: «Настоящие герои дают огню кожу себе обжечь и мясо себе подпалить, лежащую в объятиях цветов героиню я из маслянистой грязи заново смастерила!»
Геройский муж принял записочку, прочитал ее, еще более алым огнем засияло его лицо, и по разнарядке головы рот его заявил:
– Амэй[61] перед смертью много раз мне говорила: в революционном деле нет верхов и низов, нет благородства и низости, вся работа, которую мы делаем,– служение народу. И я хотел бы здесь от лица принесшей себя в жертву во славу коммунизма Амэй объявить глубочайшее почтение всем сотрудникам похоронного бюро (воодушевленные аплодисменты)! В особенности мастеру, которая вернула Амэй подлинную красоту (бурные аплодисменты)!
Под бам-бам-бам в дверь ты вспоминаешь: секретарь парткома похоронного бюро вытащил тебя к трибуне и представил мужу героини. Аплодисменты в зале поредели; когда молодой, осанистый, излучающий всем телом геройский дух лейтенант Народно-освободительной армии плотно обхватил твою ладонь и направил на тебя взгляд полных нежности, черных как плоды каштана глаз, ты наэлектризовалась всем телом, ощутив небывалое волнение и необычное смущение. Вмиг как дым развеялись остро зудевшие в тебе по отношению к этому человеку зависть и ненависть, словно никогда и не зарождались у тебя в душе эти нездоровые чувства, не ты писала ту записочку и не ты с гнусными мыслями в уме ваяла голову красавицы.
Долго ты хранила у себя ту фотографию: лейтенант крепко держит обе руки девушки-красавицы. Свежий трупно-цветочный муляж за трибуной тоже попал в кадр. Ты смущенно опустила головку, подобно наполовину раскрывшемуся цветку граната.
Сражаясь друг с другом за лучший снимок, журналисты с разных ракурсов, с разной высоты, на разные фотоаппараты, в разных позах фотографировали сцену рукопожатия девушки-косметолога и лейтенанта Народно-освободительной армии. Искрились с петардным паф-паф-паф магниевые лампы. И горько тебе на душе от памяти об этом вечном мгновении: как только камеры журналистов нацелились на тебя, рукоплескания в зале сразу же завяли. А ты ощутила вонзающиеся жалом скорпиона тебе в спину бесчисленные взгляды. Самое колкое, самое едкое жало – женский взгляд.
На следующий день в городской газете торжественно обнародовали крупное фото твоего рукопожатия с лейтенантом, дополненное проникновенно и талантливо написанным пояснительным текстом.
Слава разом свалилась тебе на голову, а дамы-коллеги из похоронного бюро мигом возненавидели тебя донельзя.
В тот момент, когда мрачный, морозный предрассветный миг вот-вот кончится, стук в дверь становится особенно нетерпеливым и после того, как сбился ритм, превращается в откровенный шум, одновременно кипящим потоком заливают скромное жилище рев хищников из народного парка, крик петуха на окрестном крестьянском подворье, сонный скрип зубов восковой красавицы. Заедает цепочку воспоминаний, лейтенант вероломно покидает комнату и исчезает во тьме. Чжан Чицю, круглый дурак, числящийся учителем физики в средней школе № 8, выходит из уборной. Под нос он бормочет: «Сегодня же понедельник, как это снова понедельник?»
– Кто в дверь стучится? – спрашивает у мужа косметолог, накидывая одежду.
– А кто-то стучится? – интересуется в свою очередь Чжан Чицю.
– Неужто ты не слышишь?
– Не слышу!
– Глухой!
Шаркая тапками, она прыгает ко входу, тянет на себя дверь, внутрь прорывается запах жженой извести вместе с клокочущим утренним туманом, а вслед за ними в твои объятия падает, словно явившийся с известием о кончине дражайшего родственника, белый как снег человек. Ты поддерживаешь его, зовешь Чжан Чицю, тут же ощущаешь, как жжет кожу приставшая к рукам известь, и сразу думаешь про творильную яму, что на стройплощадке. Эй, кто ты? Откуда ты такой взялся?
А гость, упав на колени, задирает усохшую голову, на белоснежном лице черными пятнами проступают глаза; проступает как сухая трава из тины бородка из трещины в извести; а дыру над бородкой мы принимаем за рот.
– Учитель Чжан… Сестрица Юйчань… Помогите мне что-то придумать…
– Небесный! Учитель Фан, а ты разве не умер?
Раздел четвертый
Зачистив жир с лица и шеи вице-мэра Вана, косметолог размяла поясницу, прохладным, полным неисчислимых переживаний взглядом окинула разодранное в клочья лицо бывшего любовника, затем, руководствуясь заглубленным в недра пупком вице-мэра Вана в качестве осевой линии, центральной точки, сделала большой надрез где-то в полметра длиной. Ни капли крови не пролилось, даже намека на запах крови не появилось, из-под лезвия показался с резвым шмяком сверкающий белизной жир. В животе вице-мэра Вана будто расцвел целый букет белых хризантем.
Удивляет, сколько жира может скопиться в брюхе у человека, и вместе с ней дивимся тому и мы.
Ты вырываешь оттуда жир. В серебристо-белом свете ламп
