обратился к худенькому, высокому альтисту:
– У вас до которого времени прогон? Что-то рано закончили! Борис ушёл в буфет сердитый! Прямо лица на нём нет! Что, плохо играли? Это ничего! Последняя репетиция перед спектаклем непременно должна быть отвратительной! И солисты должны забыть слова! Вы же забыли слова? – Он строго посмотрел на тенора, который всё ещё сидел на клавире.
Лёлька, который сидел у рояля, тут же подскочил так, будто банкетку подогревал снизу адский огонь.
– Ип-полит Карлович! Это же невозможно терпеть! Я и сказал ему об этом!
Ипполит Карлович расхохотался.
– На последнем прогоне! Перед премьерой! Когда все билеты раскуплены! Ну и нахал вы, Леонид! И время нашли самое что ни на есть подходящее… Нда-а, пианист, конечно, вы отменнейший, этого не отнять, но наха-ал! – выдавил он между приступами хохота.
Лёлька рассмеялся вместе с ним. Сергей, которому было не до смеха, прошёлся вдоль перегородки, которая отделяла партер от оркестровой ямы, и нервно поинтересовался:
– Как теперь быть-то, Ипполит Карлович? Кто будет дирижировать?
– Видимо, мне самому придётся!
Лёлька тем временем продолжал:
– Скажите, Ипполит Карлович, вот вы же П-петербургскую консерваторию окончили?
– Вы правы, Леонид.
– И по классу к-композиции ведь, кажется? Не только скрипки?
– Верно, верно, дорогой Лёня!
– И что, неужели и вы считаете, что у Серёжи, да и вообще в московской школе – одна т-только чайковщина?
– Тише, Лёня! Вы с ума сошли! Пётр Ильич уже здесь!
– Пётр Ильич здесь! – зашептались испуганно в оркестре.
– Да, Пётр Ильич здесь! – послышался весёлый голос из зала. – Так что, Ипполит Карлович? Вы почему до сих пор не на дирижёрской подставке? Начался генеральный прогон или как?
Глава 27
Серёжа закрыл глаза. Он любил слушать по вечерам соловьёв, но когда это продолжалось долго, то начинало действовать на нервы. «В наш девятнадцатый век все до известной степени нервны», – подумал он и улыбнулся, вспомнив, как Пётр Ильич аплодировал, наполовину высунувшись из ложи. И как, подойдя к нему, совершенно серьёзно спросил:
– Сергей! А что, если бы вашего «Алеко» включили в постоянный репертуар Большого? Поставили бы в один вечер с «Иолантой». «Вечер одноактных опер», а? Что вы об этом думаете?
В ответ он не смог выговорить ни слова – просто стоял и вяло открывал рот, как рыба, которую выловили из воды.
– Вы молчите, Сергей? Вам неудобно отказать? – коварно улыбнулся Пётр Ильич.
Тогда Рахманинов неопределённо повёл рукой и… продолжил молчать.
– Что ж, – ухмыльнулся Чайковский. – Я понимаю, вам нужно время, чтобы это обдумать. Но вы хотя бы подмигните, если решитесь.
Сергей нервно прищурил правый глаз.
Пётр Ильич рассмеялся.
– Что ж, благодарю, кокетливый молодой человек, за оказанную мне честь!
Регулярные вечера одноактных опер – «Алеко» и «Иоланты» – должны были начать давать только в декабре, а до этого времени… Сколько, кстати, уже?
Сергей вынул золотые часы, подарок Зверева. Он никогда не расставался с ними и сейчас, погладив холодный металлический корпус, загрустил. Десять часов. То-то так вытянулись тени.
Как там Николай Сергеевич?.. Мотька говорил, он постоянно болеет и хандрит… Ребята разъехались: после того как Лёлька и Матвей окончили консерваторию, он больше не брал новых воспитанников.
Залаял Левко. В этот раз Серёжа взял его с собой, чтобы не так скучать по вечерам, а то только письма да соловьи.
У ворот темнела чья-то тщедушная фигура – наверное, поджидал хозяев калика перехожий – старинный, волшебный, но в модной фетровой шляпе.
В сумерках казалось, будто это чародей, который наверняка принёс с собой что-нибудь недоброе – вроде старушки, угостившей отравленным яблочком царевну в сказке. Почему-то не хотелось отворять и подавать ему, к тому же Левко вёл себя странно: прыгал и вилял хвостом, чего никогда не позволял себе с посторонними. Уж не брызнули ли и в него приворотным зельем?
– Эй! Се! – Сказитель окликнул его мягким голосом Мотьки Пресмана.
Вскочив, Рахманинов торопливо прочмокал по влажной глине, которая не успевала высыхать после июньских ливней. Из неё торчали тонкие, слабенькие, безжизненные травинки, рядом с которыми распластались солнечными пятнами жёлтые акациевые лепестки и бурые, сморщенные шарики сгнивших плодов, напáдавших с деревьев: никто их здесь не собирал, и садовая черешня постепенно превращалась в мелкую дичку – горькую, несъедобную, скукожившуюся от обиды и злости.
Он потянул за ржавый, полусогнутый гвоздь хлипкую калитку.
– Мо!
– Се!
Сказали в один голос – и рассмеялись. Так называл их только Зверев, и было забавно, что оба об этом подумали.
– Мотька! Я-то думал, это нищий стоит! Какими судьбами! Как ты здесь оказался? Как разыскал меня? – в приподнятом настроении спросил Серёжа, когда они расположились там же, в саду, в плетёных креслах, в соловьиной фермате под яблонями.
– Да видишь ли, я проезжал через Харьковскую губернию, и кое-какие знакомые сдали тебя с потрохами. Так и сказали, что ты в Лебедине на всё лето остановился. Ещё и Левко с собой увёз! – улыбнулся Матвей. – А как же сёстры Скалон? Вера, Тата? Обиделись, чай, что ты пренебрёг их обществом? Небось, ещё и письма редко пишешь, как обычно, но требуешь, чтобы писали тебе? В твоём духе!
– Я работаю, Моть, у меня совершенно нет времени! Я множество раз писал об этом Татуре, но бессердечно-холодный Турс, видать, снова обижается. Вот и на сей раз нежно любимый Туртуриночек вздумала наказать меня молчанием и частыми балами с подозрительными типами – впрочем, нет, она выше всяческих типов. Она влюблена в своего распрекрасного, такого идеального Митю. Но типы, однако, тоже подозрительные! Коварный Туртур грозилась писать много, но это же смешно – одно письмо в две недели, а то и в месяц!
– А ты сам что же редко пишешь? – поинтересовался Матвей.
– Послушай, ну… По-моему, дело ясно: с девяти до двенадцати я занимаюсь сочинением! После этого – играю три часа. К тому же лечусь холодными обтираниями и молоком – по четыре стакана в день.
– И как? Помогает?
– Если честно, в животе такие колики, что не знаю, как буду дальше выдерживать это эффективнейшее современное лечение! – Сергей рассмеялся. – До пяти, опять же, занимаюсь, а после хочу или не хочу, но просто обязан слушать соловьёв! Не говоря о корреспонденции – писем очень много.
– Много, а Нате Скалон так и не написал?
– Ну, я же только что тебе объяснял. Ты что, как всегда, не слушал? Я пишу!
– Пишешь…
– Она сама постоянно занята: то у неё бесконечная учёба, то непреодолимо неотложные дела!
– Да-а, я помню ту историю с веткой крапивы.
– Зато я хоть ночи прекрасно здесь провожу: а именно, сплю спокойно, чего не было уже давно. После ночи
