наступает день и всё начинается сначала – какая-то сказка про белого бычка!
– Ты, я смотрю, и волосы отрастил!
– После выпуска начал отращивать, – ухмыльнулся Серёжа. – Никогда не нравилось, как стриг нас этот звериный брадобрей.
– Значит, ты здесь всем доволен и возвращаться до осени не думаешь?
– Даже если бы я и хотел, дорогой Мо, то не смог бы – мне было бы совестно! Лысиковы так меня любят! Особенно хозяйка! Я играю – и совершенно не редкость, когда мне в окно летят розы, вообще цветы, даже букеты от неё! Перед её добротой всё тускнеет, это такая редкая женщина, единичная, пожалуй! Знаешь, у неё шесть лет назад умер сын. Она до сих пор очень переживает и всё, что с ним связано, бережёт. Однажды я имел неосторожность прочесть вслух стихотворение, которое он любил, – и с ней сделалась истерика… Да что и говорить: у них в доме живёт некая дама – никуда не годная, обворовывает хозяев прямо на глазах! Но всё ей прощается. Каждый должен ходить за ней, ухаживать, как за баронессой, и лишь оттого, что она когда-то – год или меньше – присматривала за сыном хозяйки. Слонов сказал… Кстати, он здесь, со мной! Сегодня, правда, уехал по каким-то делам. До сих пор нет его, хотя уже какой час… Так вот, он хорошо знает Лысиковых и сказал, будто я похож на их сына. Оттого она так добра ко мне. Наверное, он прав, иначе как объяснить то тепло, с которым она ко мне относится! Обо мне никто в жизни так не заботился, пожалуй, даже Николай Сергеевич! Я тут случаем изъявил желание сочинять в саду, так она начала строить специально для этого какую-то башню! Представляешь?! Огромных размеров, с вензелями! Хочешь ещё чаю? Подожди-ка, я принесу сливовое варенье!
– Не нужно, Се. Присядь. Кто они вообще такие, эти Лысиковы?
– Они пожилые совсем. Воспитывают трёх племянниц-сирот.
– А, ну теперь понятно, отчего ты не пишешь Скалонам.
– Что за глупости! Они милые, симпатичные, добрые – но не более того. Вообще дом чудный, редкий! И хорошо бы, чтоб в нём жил кто-нибудь получше, чем я! Сам Лысиков – купец, но не из той породы, которую мы с тобой презираем. Он невозможно умный! Столько всего знает! С ним так интересно говорить! И, что, думаю, необычно для купца, очень щедрый! Хоть своей жене (он очень её любит!) в шутку и говорит: «Живи поприжимистее!» – но деньги раздаёт всем, кто только об этом заикнётся. Кстати, о деньгах! Ты лучше скажи, каким это ветром занесло тебя в Харьковскую губернию?
– Отправляюсь в Италию, Се! Заехал попрощаться.
– Подожди, а как же училище в Тифлисе? Ты бросил преподавать? А как же Ипполитов-Иванов? Он отпустил тебя?
– Михаил Михайлович очень чуткий и добрый, он всё понял… Я так и сказал ему, что пожалел: слишком рано посвятил себя преподаванию. Мне ведь всего двадцать один год – хочется ещё поучиться, поиграть… Ты ведь понимаешь меня, Се? Ты сам терпеть не можешь преподавать.
– Педагог из меня никудышный, и ты это прекрасно знаешь, Матвей. Это и скрывать смысла нет. Помнишь, я не выдержал и просто вышел вон с урока, а класс из-за меня наказали? Эх, если бы я знал…
– Конечно, помню! Ты и письмо дирекции писал, чтобы класс простили. Постоянно только ходил по коридору и вздыхал, винил себя, мол, если бы ты знал, что их накажут, то никогда бы так не поступил… Вот и я не могу преподавать, Се. Я учиться хочу! Дальше! Я хочу продолжать играть!
– Погоди, а что же Ипполитов-Иванов?
– Представляешь, он понял! И даже одобрил моё желание! Обещал всяческую поддержку, ходатайствовал перед дирекцией, чтобы и контракт со мной расторгли без взыскания неустойки.
– О! Я чрезвычайно рад за тебя!
– Да что рад… – Мотька подобрал с земли скукоженный бурый шарик подгнившей черешни и бросил его в кусты сумаха.
«Закидаем вишеньем», – не к месту всплыли в голове у Серёжи строчки хора из «Онегина».
– Отец, как всегда, против. Я рассчитывал на него, но он написал примерно так: «Зачем тебе ехать за границу? Разве Москвы мало? И так уже окончил Консерваторию и даже медаль получил, чему же ты ещё учиться будешь? Довольно с тебя!» А без помощи отца мне не хватит на эту поездку!
– О… Моть… Тебе деньги нужны? Подожди, у меня скоплено немного, я…
– Да нет! – почему-то рассердился Матвей. – Я же еду, ты видишь! Я расстроился, написал обо всём Звереву – и, знаешь, он меня поддержал! Сказал, страшно рад, что мне пришла в голову такая счастливая мысль – ещё поработать! Сказал, педагогом сделаться всегда успею!
– А про отца что сказал?
Матвей замычал что-то невнятное и опустил глаза.
– Ну! Чего мнёшься!
– Сказал… Что отказ отца его нисколько не удивляет. «Поезжай, – говорит, – с Богом! Поучись! Пока я жив, тебя не оставлю. Много дать не смогу, а сто рублей в месяц присылать буду». Вот такой он, Николай Сергеевич!
– Слушай, как же я рад, Моть! Молодчина! И Зверев… Осенью, когда вернусь, нужно будет непременно заехать к нему!
– Да, он тебя очень ждал…
– Приеду, приеду! Вот только разобраться бы со всеми делами!
– Как тебе это мешает его навестить?
– Понимаешь, я не хочу приезжать просто так. Ты же помнишь нашу с ним историю. Нужно, чтобы он знал, что я чего-то добился, что-то важное сделал… Какой толк, если я приеду – и ничего дельного не написал… Он же, наверное, по-прежнему думает, что я занимаюсь ерундой… Что сочинительство – глупость… И концерт… Я бы хотел его на концерт пригласить! И ещё знаешь, я думаю начать писать симфонию! Это будет невероятная симфония! Она…
– Подожди… Так ты до сих пор ни разу не написал ему?
Сергей вынул из кармана золотые часы.
– Вот.
– Это те, что он подарил?
– Да. Я смотрю на стрелки и мысленно разговариваю с ним. Мне для этого даже не нужно писать: кажется, будто он слышит меня на расстоянии.
– Но он ведь не слышит! Откуда Николаю Сергеевичу знать, что ты о нём вспоминаешь! Ты напишешь ему? Обещай!
– Моть…
– Ты придёшь к нему осенью?
– Моть, я доделаю штуку, которой сейчас занимаюсь, её должны издать – и тогда я приду к нему с готовым…
– Обещай, что придёшь как только вернёшься, даже если и не допишешь!
– Матвей!
– Обещай! Обещаешь?
– …
– Ну?!
– Обещаю.
Глава 28
Когда он вернулся в Москву, осень уже распустила свой хвост. Шерстинки этого хвоста прилипали к мокрым бордюрам, а когда проявлялось через
