остриё шпаги, направленное ему в грудь.
– Нет, что вы! Идёмте! Куда скажете, туда и пойдём! Только, может быть, вы предпочли бы прокатиться в экипаже вместо того, чтобы бродить под дождём?
– Опять вы начинаете, – нахмурилась Анна. – Я же сказала, что хочу в дождь! – Плотно сжав губы, она отвернулась к стене, сделав вид, будто там было что-то важное, что стоило бы рассматривать.
– Вы не простудитесь? Мне-то не страшно, я уже давно болен. Я болен всегда.
– Вы? – рассмеялась она. – Чем вы можете быть больны? Что вы можете знать о болезнях?
Его это немного задело.
– Вы слишком нерешительный. Идёмте. – Она потянула его за рукав своими тоненькими, прозрачными пальчиками с голубоватыми прожилками вен. Кажется, это бабушка говорила ему, что такие прожилки на руках – признак голубой крови.
«Анна Александровна, простите. Как я могу… Вы, конечно, мой близкий друг, но ваш муж… Он расценит это неверно. И для вас самой это будет неправильно, недостойно. Поверьте, я бы очень хотел побродить с вами под дождём, но я хочу остаться честным перед вами. Вы мне слишком дороги, чтобы просто идти рядом и смеяться над вашими шутками. Ваше положение запрещает мне…»
Он подумал, что нужно было бы так сказать, – и не сказал. Вместо этого он улыбнулся и предложил ей свой локоть. Анна с готовностью обхватила его лёгкими, невесомыми, бестелесными ладонями, и они вышли в дождь и сразу же побежали под широкими кронами лип – неслись и неслись, как дети, сломя голову, пока дыхание не сожгло грудную клетку и не сбило шаги. Они остановились отдышаться – и ливень тоже начал затихать. Его шлейф медленно прополз по мостовой и соскользнул по водостокам вниз, через решётки, через канавы к Москве-реке. Здесь, на набережной, Анна громко рассмеялась и, запрокинув голову, посмотрела в небо. Редкие капли из остатков уходящей тучи тяжело плюхались ей на лоб, и еле заметные брызги, отскакивая рикошетом, попадали на его губы.
– Вы могли бы сбежать со мной? – вдруг спросила она.
– Сбежать с вами?
– Да! Сбежать!
– А вы? – повторил он, растерявшись от неожиданности. Он постоянно повторялся сегодня. – Разве вы сами могли бы? Разве вы хотите сбежать? От кого вам бежать? – Он лукавил. Он прекрасно знал, от кого. Но он знал, что и она лукавит. Никуда она не сбежит, потому что любит мужа. Гораздо больше, чем его. В этом было трудно себе признаться, но зачем он ей? Кто он для неё?
– Сергей Васильевич!
«Сейчас она скажет, что нам нужно попрощаться», – подумал он.
– На самом деле я пришла проститься с вами.
– Вы решили, что…
– Нет. Я не решила, «что». Просто сегодня мне приснился страшный сон. – Её глаза широко раскрылись, как крылья чёрных бабочек с оранжевыми пятнами-прожилками. – И на самом деле я пришла, чтобы рассказать вам его.
– Что за сон? – взволнованно посмотрел на неё Сергей.
– Он длинный. Присядьте, – махнула она рукавом в сторону огромного камня под ивой. – Будто я ждала то ли булочника, то ли разносчика газет, то ли почтальона… Да, пожалуй, это был, наверное, почтальон. Он принёс какую-то посылку и зачем-то вошёл прямо в комнату с этим свёртком. И сел подле меня – вот как вы сейчас сидите. Я должна была подписать что-то, какую-то бумагу – в подтверждение того, что он доставил посылку. Я взяла перо и хотела поставить подпись – но свечи вдруг погасли, и стало очень темно. Я всё ждала, ждала, что зайдёт Параскева и зажжёт их, – но нет, её не было! Я ждала, что зайдёт муж, – но и его не было! Никого не было дома, понимаете? А свет всё не зажигался – откуда ему быть, если свечи погасли? И этот газетчик, то есть нет, что я говорю, – почтальон, – странно улыбаясь, напомнил, что я должна подписать, и положил бумагу мне на колени. Своими руками положил! Я скорее встала зажечь свечи, слышу: а в коридорах какие-то гости, и в парадной тоже… И голос мужа. Я побежала к нему, а этот, который почтальон, тоже выбежал из комнаты – и шмыг на улицу. Я захожу в столовую, чтобы найти, чем поджечь свечи, а под потолком много-много светильников – такие светильники, знаете, как на Востоке – в Персии или в Константинополе, должно быть. Ажурные, белые, с дырочками… Но и они не горят. И два из них лежат на софе – их, верно, не успели приколотить к потолку. Да и я будто знала, что они не для потолка. Они должны висеть у изголовья кровати. Просто кто-то перепутал и принёс их сюда. Я взяла эти два светильника – они сами зажглись в моих руках – и направилась в спальню: я знала, что тот почтальон не выбегал из дома; наверняка он спрятался там! Сейчас я открою дверь и подсвечу комнату и позову мужа! Распахиваю, кричу мужу – и не могу издать ни звука, светильники гаснут, а дверь упирается в чью-то спину! В спину того, кто спрятался за ней! Понимаете?! Он был в той комнате, это был он! И на этом месте я проснулась! У меня дрожали пальцы, я не могла дышать!
– Ну что вы, Анна Александровна! Какой бессмысленный сон и ведь совершенно ни о чём! Это, видно, с нездоровья. Какой-то воспалённый бред. Идите сюда, дайте руку! Вы и сейчас дрожите! Зря вы потащили меня под этот дождь – вы ведь, кажется, уже простужены! Взгляните, вас лихорадит!
– Нет! Вы не понимаете! Я сейчас же встала и притворила дверь – она была открыта. Мне всегда снятся страшные сны, когда открыта дверь! И когда Параскева не следит за свечами.
– Ну, ну, успокойтесь! – Сергей погладил её запястье через перчатку и испугался: такая она была влажная, тёплая, с гладкими шёлковыми складками. С гладкими складками!
– Я знаю, почему мне снятся такие сны.
– Почему?
– Я не скажу вам. Вы бессердечный.
Рахманинов ошарашенно уставился на неё.
– Да, вы бессердечный.
– Отчего же вы мне такой нелестный диагноз поставили? И зачем тогда рассказываете?
– Ну, хорошо.
Он поднял глаза.
– Но вы сделаете то, о чём я попрошу. Две вещи выполните.
– Даже две! Две за один секрет? Нечестно!
– А это и не секрет!
– Тогда ладно.
– Вы слушаете или только иронизировать будете, как обычно?
– Какая ирония, я весь во внимании!
– Первая вещь: я больна, и скоро меня не станет. Нет, не делайте такого лица, это вас не красит. И меня не украсит, если я сейчас вздумаю плакать, при виде вас. Ну-ка! Зажмурьтесь и не позволяйте вашим глазам слезиться! А первая
