могли так далеко уйти. Я был уже в сотнях километров от их дома – вдали от плоскогорий, в стране фермеров. В этих землях не осталось уже ничего индейского. Теперь это был край поселенцев. Немцы, чехи, шведы – самого разного происхождения народец понаехал сюда из-за океана. Застолбили за собой по участку земли, построили множество мелких городков с единственной улицей и заставили землю приносить плоды, как повелел их библейский Бог.
Воздух казался тяжелым и мутным, с гнетущей плотностью, от которой саднило легкие. Я ехал по прямым дорогам, как бритва рассекавшим бесконечные поля – кукурузные, пшеничные и еще какие-то с худородными посадками, которые я не сумел распознать.
Долгая однообразная езда успокаивала, помогая собраться с мыслями. Земли эти были богатыми и плодовитыми – но сейчас изнывали от жажды. Едва ли не физически ощущалось, как здешние посевы чахли, не в силах противостоять засухе. И в каждом городке, в каждой продуктовой лавке или кафе, в каждом встреченном на улице человеке – везде и всюду сквозило горькое отчаяние мужчин и женщин, отдавших этим полям все, что только у них было.
Я искренне сочувствовал живущим здесь – трудолюбивым и богобоязненным людям, застигнутым врасплох стихиями, которыми они не могут управлять. Мне нередко доводилось наблюдать, как они сидят в кафешках и барах, рассказывая друг другу истории про тридцатые годы, когда из-за пылевых бурь и бесконечной засухи повсюду попадались оставленные фермы и заброшенные поля, которые удавалось купить за бесценок. И вот теперь перед ними совершенно зримо маячил риск проиграть все тем же неуправляемым стихиям, что разрушили мечты предыдущего поколения поселенцев.
В каком-то смысле для меня это были свои люди: осевшие на западе землепашцы и жнецы, которые пересекли весь континент, начиная от самой Атлантики, уповая на благодатную почву и свой упорный труд, пока не оказались на бескрайних обезвоженных пространствах Великих равнин. И тут они вынуждены были выбирать: то ли закончить путь и поселиться на последних пригодных к пахоте землях, простирающихся на тысячу миль вокруг, то ли двинуться еще дальше на запад, сменить свои плуги на железо для клеймения и колючую проволоку и перейти от выращивания хлеба и кукурузы к разведению коров и овец.
Кто-то не готов был на такие перемены, кто-то пошел на них с удовольствием. И довольно скоро эти переселенцы разделились на фермеров с тракторами и в спецовках и на ковбоев в шляпах и на конях. И по большей части отделяла их друг от друга полноводная Миссури.
Впрочем, теперь и земледельцам, и заводчикам ранчо угрожала общая опасность. Когда небеса оборачиваются против тебя – будь это пыльные бури или засуха – неважно, что именно у тебя погибнет, урожай или скот, конечный итог для тех и других одинаков. Это гибель надежд. И сейчас здесь как раз и погибали надежды и мечты поселенцев.
* * *
Выдвинувшись искать мальчиков, я вовсе не предполагал, что уеду так далеко от дома. Я рассчитывал на километров семь-восемь, ну, может, девять от силы. Между тем сейчас я уже ехал по гравийной дороге восточной оконечности Южной Дакоты, руководствуясь целым рядом зацепок и наводок, которые должны были привести меня к обшарпанному от непогоды фермерскому дому и почтовому ящику с написанной краской фамилией «Стейнбах».
Ри сказала, что отправила сыновей к железной дороге и велела сесть в грузовой поезд. Ребята, мол, не один год этим развлекаются – и сама она подростком так каталась. И что им уже известны все повороты и уклоны, где состав замедляет ход. Мальчикам она строго-настрого наказала, чтобы не сходили с поезда, пока не встанет солнце. Дескать, если они сделают это слишком скоро, школьные агенты их найдут и отвезут в интернат.
Я пообщался с парой путевых обходчиков, осматривавших рельсы. Они мне сказали, что эта ветка, скорее всего, следующая, которую закроют. Что поезд по ней ходит всего раз в сутки и машинисты водят его по одному-единственному маршруту. Так что нетрудно было угадать, где могли сойти мальчишки.
Первая остановка поезда находилась вблизи того городка, где я только что побывал, а потому я и начал поиски оттуда. Узнал не шибко много, но уже кое-что.
Седые старожилы, попивавшие кофе в заведении на главной улице, посоветовали мне заглянуть на ферму Стейнбахов. Дескать, их дом как раз недалеко от железной дороги. Им, конечно, любопытно было, зачем я веду поиски, но это интересовало их не более, чем дела любого другого незнакомца, проезжающего через их городок. Это была страна фермеров, и сбежавшие индейские мальчишки их не особо волновали. Ни один из завсегдатаев никаких незнакомых мальчиков не видел, однако мне обещали, что сообщат местному шерифу, если вдруг заметят таковых. Из приличия я немного поговорил со стариками о коварности погоды да об урожаях, после чего наведался к шерифу, чтобы оставить о себе контактную информацию, и наконец отправился искать дом Стейнбахов.
Мне было неизвестно, знают ли они хоть что-нибудь про сбежавших детей, но я считал, что имеет смысл по крайней мере с ними пообщаться. Судя по указаниям, что дали мне старожилы, их дом находился всего в нескольких километрах от города.
Меня предупредили, что это довольно замкнутая семья, в значительной степени живущая особняком. Что женщина там из индейцев, а мужчина белый и несколько лет проработал в индейском интернате. Кое-кто в городе поговаривал, будто бы он в прошлом был священником. В общем, слухов о них по городу ходило немало.
Когда я выехал в направлении фермы Стейнбахов, небо было голубым и безоблачным. День стоял спокойный и безветренный. Повсюду виднелись брошенные фермерские постройки. Пылевые наносы наваливались на их стены, точно волны. Над гравийкой висели облака пыли, оседавшей на лобовое стекло. Я включил было дворники, но они лишь размазали грязь, отчего стало только хуже видно.
Дом Стейнбахов стоял в стороне от дороги, в окружении нескольких дубов и густого подлеска. Строение представляло собой некогда чисто-белый фермерский дом с небольшой террасой перед входом для отдыха и с мансардой. Однако из-за непогоды и многолетнего запущения краска на стенах поблекла и местами облезла, крыльцо с террасой просело, и теперь этот дом являл собой лишь печальное воспоминание о некогда счастливых временах.
Когда я подъехал, на крыльце дома стоял мужчина – предположительно сам Стейнбах. Был он высоким – почти под два метра ростом, – худощавым, с широкими трудолюбивыми ладонями, которые торчали из рукавов его белой муслиновой рубашки, точно два кузнечных молота. У него был широкий подбородок и ястребиный нос, внимательный цепкий взгляд и прямой стан. Светлые
