всем телом, и две золотистые груди, взлелеянные теми самыми мужскими руками, заходятся безумным танцем в лучах заходящего солнца. Гордые твои груди моментально разносят в пух и прах ту тощую даму. Ты видишь, как она, держась за дерево, рыгает в сухой рвоте, медленно коченеет в параличе и наконец замирает спутанной тенью из царства снов на дереве. Только тогда твои груди позволяют себе сделать передышку. И через одежду тощей дамы ты видишь приклеившиеся к ее ребрам молочные сумы.
Ты вцепляешься в оба уха замначальника управления Вана (как ты вцеплялась уже в части первой нашего романа в оба уха Чжан Чицю), он разевает рот и скалит зубы. Тогда его рот был еще полон целых белых зубов. На следующий день я снова обратила внимание, что зубы у него целые. А после того я с ним больше не сближалась. Только с экрана общего телевизора в рабочей ячейке видела я тебя. Да и, по правде говоря, после того случая и не хотелось мне с тобой сближаться. Ты боялся меня, потому что страшился и за жену, и за меня, а заодно за общественное мнение, вот ты и пропал. Однако рот твой на экране блистал золотым светом. Когда это ты вставил себе три золотых зуба? Все люди в «Прекрасном мире», которые думали, что ты мне «дядя», померли, а тех, кто не помер, перевели в партийные и административные органы. Милый «дядя»! Милый «дядя», который сначала с матерью племянницы позабавился, а потом и с самой племянницей! Золото – редкий металл, мой муж говорит, что даже сильной кислотой золото не вытравить. Настоящее золото огня не боится. Ты умер, «дядя», и эти три золотых зуба тебе совсем ни к чему. Выдеру я тебе золотые зубы. Ты поимел мою мамку, а потом поимел меня… Зеленую шапку ты нацепил, рога ты наставил духу моего папы. И еще отымел моего мужа – ведь, разумеется, девственная плева не целостный слой кожицы, любовь и совокупление суть разные вещи… СПИД – вот недуг Фугуя, мы такие нищие, что кровью исходит зад, из которого выпадает кишка…[66] (Она подходит к двери и прислушивается. И, как указывалось ранее, щипцами раздвигает рот вице-мэру Вану и щипцами же вырывает золотые зубы.) На этот золотой зуб я маму вылечу! На этот золотой зуб я себя от стыда избавлю! На этот золотой зуб я мужу сигареты куплю! Не боюсь я, что ты глаза на меня вытаращил. Считаешь меня алчной? Иди в жопу! Если бы мне нужны были деньги, то что же я тогда, пока ты еще был жив, не воспользовалась нашей с тобой связью, чтобы шантажировать тебя? Когда ты стал грозным вице-мэром, я при встрече с тобой шла окольными путями! Делаю я все это ради мести! Задолжал ты зуб покойному моему папе! Любишь на машинке кататься – денежку заплати! Сел на корабль – билет купи! На лошадке катаешься – сеном ее покорми! К тому же… Чем сильнее он верещит от боли, тем больше тебя обуревает смех.
Горит пламенем вечерняя заря, и тополиная роща напоминает полыхающий факел. В тени этого огня скребется, болезненно извивая тело, жена замначальника управления Вана. Сияет твое нагое тело, колышется одежда в руках – колышется, как разноцветные флажки на торжестве, – стремительно убегая и высоко подпрыгивая перед ней. Ты видишь, как она запускает обе руки в землю, рот ее жует мелок черного цвета, а может быть, и напоминающую по форме мелок хворостинку, это ты предпочитаешь видеть в ней черный мелок – Небеса, еще одна вступившая в схватку с бушующим пожаром женщина – Еще один жрущий мелки человек, охаем мы – Как жалко, что ты уже не преклоняешься перед сожженными заживо героями! Ты смеешься сквозь стиснутые зубы. Тыкая в прелести своего тела, ты самыми непристойными желтыми речами раздуваешь пламя и подливаешь масла в огонь.
На берегу реки появляется неотступно преследующий Ли Юйчань замначальника журналистского бюро. Напоминает он вдруг сошедшего с небес бога, пришедшего спасать этих страждущих, претерпевающих последствия половой связи.
Замначальника журналистского бюро неизбежно становится действующим лицом апофеоза этой драмы и совершает два дела.
Первое. Содействует замначальника управления Вану в том, чтобы помочь одеться упавшей в воду юной женщине.
Второе. Уяснив себе все, что предвосхитило действо и последовало за ним, возвращается к себе, садится за написание экстренного сообщения о том, как замначальника управления Ван геройски поспешил на помощь упавшей в воду девушке.
Раздел шестой
Извечный чистый свет луны будто намеренно накрыл народный парк серебристо-белой вуалью, прохладный, ласковый вечерний ветерок треплет листья и ветви зелени. Красивая выдалась ночка, и смотритель хищников открыл лазейку, запуская косметолога в зоосад полюбоваться на зверей.
Теперь в парке их только двое – таков ошибочный вывод сказителя-любителя странных аппетитов из железной клетки. Мы же знаем, что в бамбуковой рощице возле павильона панд прячется негодяй с острым ножом в форме бычьего уха за пазухой и полиэтиленовым пакетом в руке. И негодяй увидел, что мужчина и женщина направляются извилистой дорожкой в сторону обезьяньей горки.
Воздух сильно загажен парами обезьяньей мочи. На большой обезьяньей горке вздымается статуя Будды, и стайка обезьян, сгрудившись, спит на самой ушнише валуна-божества[67]. Еще одна стайка обезьян, веселясь и забавляясь, гоняется и скачет за лунным светом. Молниями искрится бледно-желтый волосяной покров обезьян в кристально-голубом лунном свете.
Он притаскивает тебя поближе к обезьяньей горке, и обезьяны, завидев, какого цвета твое тело, улюлюкают на все голоса, собираются вместе и строят тебе гримасы.
– Ты впервые живьем видишь настоящих обезьян! – категорично заявляет он.
Косметолог молча принимает его умозаключение. В голове у нее всплывает до абсурда причудливый вопрос: бывают ли у самок обезьян, как у женщин, месячные?
– Зоопарк – место, богатое назиданиями. – Смотритель хищников берется за решетку, сильно напоминая приматов за ней, и безразлично замечает: – Человеку стоит учиться у зверей. Обрати внимание на их лица, на их бездонные, романтичные взгляды…
Обезьяны за решеткой вдруг успокаиваются, с трудом поднимаются, словно вслушиваясь в его слова.
– Энгельс говорил, что «ключ к препарированию анатомии человека лежит в препарировании анатомии обезьяны», – говорит он, – у обезьян имеются умудренные лбы, мы-то себя считаем более просвещенными, чем они, но можешь ли ты догадаться, о чем они думают в этот миг?
Они не шевелятся, быстро хлопая веками, прозрачные глаза будто наливаются слезами. Косметолог в изумлении делает три бесшумных шага назад, и в поле ее
