зрения попадают не только обезьяны, но и держащийся за решетку и резонерствующий об обезьянах смотритель хищников. Он сливается в единое целое с обезьянами, так что их уже и отличить друг от друга нельзя. А ты думаешь: раз уж из союза льва и тигрицы получается помесь льва с тигрицей, то что получится, если спарятся друг с другом самец-человек и самка-обезьяна? Человекообразная обезьяна? И если бы этот гибрид вобрал человеческий интеллект, проявляя при этом смелость и ловкость обезьян, то каким бы был мир?
В то же мгновение мы видим, как безмолвно протискивается вперед спрятавшийся в бамбуковой роще негодяй. Роста он невысокого, движения у него проворные, перескакивает он из одной тени деревьев в другую, передвигается от одного камня странной формы к другому, напоминая мельтешащую черную птаху.
Смотритель хищников оглашает:
– Братья и сестры, после веселья наступает упоение, вот и блещут слезы, вот и текут сопли, завтра вечером я снова вас навещу.
Косметолог наблюдает, как беззвучно уходят обезьяны, все они, похоже, обеспокоенно расходятся по пещеркам в тени обезьяньей горки. Стуча по решетке, он пронзительно завывает, странный это язык, и косметолог из воя ни фразы не может разобрать. Она видит, как брызжут с лица смотрителя хищников слезы, как ритмично покачивается его башка. И снова у тебя через все промерзшее тело проносится мысль: с бесом я связалась.
Крепко спавшие на обезьяньей горке обезьяны неожиданно кидаются врассыпную, поднимают гвалт и прячущиеся по расщелинам и гротам обезьяны, и вот уже вся обезьянья гора заходится в веселом танце, а несколько крупных старых обезьян передними лапами звучно барабанят себя по попам.
Ты глубоко растрогана. Тебе вдруг кажется, что между тобой и обезьянами установилась таинственная, чудесная связь. Тебе очень хочется протиснуться за железную клетку, запрыгнуть на обезьянью горку, вклиниться в обезьяньи пляски. В глазах мутнеет от сонливости, это ненадолго, в сонливой мути проявляется слепящая взор алая точка, эдакое взмывающее красное солнце над укутанным по утру туманом бурлящим морем. И точка действительно напоминает восход над морем. Алый цвет мягко, но масштабно расширяет свою вотчину, и по мере того, как та расширяется, алый превращается в еще более ослепительный золотисто-красный. Так восходит солнце на душе, и та алая точка, постепенно обретающая ни с чем не сравнимое сияние, – твое сердце. И еще ты думаешь, что та алая точка напоминает обыкновенный нотный знак, алый цвет, преобразующийся через расширение в золотисто-красный, – обыкновенный нотный знак, трансформирующийся через разработку в великолепную музыкальную пьесу. Сияние прогоняет холод, все твое тело накаляется жаром. Хочется безудержно выть, хочется подключиться к буйству обезьян, чьи морды застилает пот, а глаза – слезы. Буйствует упоенная мать, мать – его любовница. Солнце из глубокой древности озаряет землю из великой древности, на обезьяньей горке царит ликование. Поднимаются руки, образуя колпаки поверх глаз, вернулся в край родной заглядывающий в дали-дальние, многие годы бредший странник. Железная ограда превратилась в легкую гряду глициний, поддерживаемая обезьянами ты запрыгиваешь на высокие холмы, спрыгиваешь в прорезающий скалы ручей и машинально, подражая новому окружению, рвешь цветы и качаешься на глициниях. Ревешь ты посреди яростного движения. И ощущаешь ты, что рев – действительно отдушина. Действительная отдушина способствует действительному ликованию; действительная отдушина – мать действительного ликования. И вслед за матерью ты тоже становишься его возлюбленной.
Продолжительное развитие получает эта экзальтация в танце. Мы видим, как негодяй, одаренный незаурядным телом, уже добрался до большого желтого дерева сбоку от зверинца. Сверху вниз заглядывает он на лежащую посреди железной клетки осанистую и грозную самку северо-восточного тигра[68]. С его места можно разглядеть и оживление на обезьяньей горке, а что же до обезьяньего гомона – ему полгорода внемлет.
Смотритель хищников отступает на три шага, он все еще напевает тихим голосом, а глаза его безучастно смотрят на обезьян и вцепившуюся в решетку, корчащуюся всем телом мастера-косметолога высшей категории.
Смотритель хищников прерывает пение, садится он, вдруг лишившись сил, на пористый камень с озера Тайху[69], достает две таблеточки аспирина и закидывает их себе в рот. Обезьяны потихоньку успокаиваются, часть из них отправляется на верхушку горки спать, часть подходит и, ухватившись за решетку, застывает. Косметолог осела на землю.
Она словно выходит из затянувшейся дремы и тут же утыкается в разглядывающих ее в упор обезьян. Взгляд у обезьян в самом деле бездонный, романтичный, они тебе посылают какую-то важную весть, отдающуюся теперь глубоко в твоем теле. Или, если иначе посмотреть на это, мысли обезьян слились в единый священный посыл, напоминающий глас Отца Небесного. Сильно похож этот голос на тот, который ты слышала много лет назад, когда он потребовал, чтобы ты сняла с себя всю одежку, теперь же он призывает тебя обняться с обезьянами.
Он сверху вниз отдает тебе приказ: «Обнимайся с обезьянами!»
Ты колеблешься: если у самок обезьяны бывают месячные, как у человеческих женщин, тогда у самцов обезьяны… Закономерным итогом объятий становятся поцелуи…
Упрямо звучит из-под облаков указ: «Целуйся с обезьянами!»
А поцелуи получают дальнейшее развитие в совокуплении.
Он безжалостно распоряжается: «Совокупляйся с обезьянами!»
На глазах у косметолога расстилается сотканная из золотого света дорожка, ведущая вкривь-вкось к пику обезьяньей горки, там устроили брачное ложе для Фугуя. И тебе, похоже, надо идти туда, вот ты уже заносишь левую ногу, куда вы смотрите, она уже левую ногу занесла, и в этот момент ты ощущаешь внутри острую боль. Поначалу тебе кажется, что это колики в груди от вдоха, потом ты думаешь, что это желудок прихватило, наконец ты понимаешь: это твоя матка дает о себе знать.
В это мгновение крепко спящая в свете луны свирепая северо-восточная тигрица тоже слышит звучащий сверху зов: «Поднимайся! Поднимайся».
Тигрица встает, потягивается и зевает. Она кружит большими шагами по клетке, и тут ей на голову падает какая-то мягкая штуковина. Тигрица с удивлением обнаруживает, что прямо в башку ей угодил ароматный кусок мяса. Бесцеремонно проглатывает мясо хищница. Расправившись с куском, тигрица собирается покружить по клетке, только поднимает левую лапу, как ощущает внутри острую боль – в то же самое время, как ощущает острую боль внутри косметолог, – от боли она подпрыгивает, мука разрывает ее на части, валит ее на землю.
Смотритель хищников достает две таблеточки аспирина и закидывает их в рот косметологу, приказывая ей разжевать и проглотить, чтобы боль ушла. Косметолог, следуя наставлению, жует и глотает, и боль в самом деле уходит.
Его твердые коготки тянут тебя за мягкие руки, ты не смеешь продолжить движение, тебе
