сколько народу вы с Яшкой Костаревым, дружком твоим из деревни Нижней, погубили. Аж до самого Ирбита с карателями добрались… И хорошо, что дали-таки вам как следует! Комиссар Матвеев надавал вам по шапке да и по другим каким местам… А в его отряде особого назначения был такой – Буньков Михаил Иванович. Он и посейчас живёт тут недалеко, в деревне Кекур. Не хочешь ли к нему в гости заглянуть, Каин?!
Вот отряд Матвеева вас и расчихвостил 28 августа в Ирбите, на Казанцевских складах. Напились вы тогда на даровщину и маху дали, хоть и вооружены до зубов были, даже пулемёт в окне стоял… Но получилось, что вас, душегубов, почти безоружные матвеевские ребята захватили! И самого Тукманова, и Костарева, и много ещё кого.
А ты вот ухитрился – убёг с двумя такими же прыткими… Френч свой с погонами и галифе заодно в нужник бросил, фуражку с кокардой на крышу сарая зашвырнул. Нашли, нашли потом твою фуражку, Каин! И френч, и галифе из нужника вытащили. Галифе-то ты зазря туда бросил… Подумаешь, отстирал бы потом, и сносу б не было английскому-то сукну! А так тебе пришлось драпать в чужих, ворованных штанах!
По «народной избе» будто ураган прокатился! Поднялся смех, шум, многие стали выкрикивать про свои обиды, припоминать Каиновы грехи – и прошлые, и нынешние. Даже немногословный Фёдор Шнюков и тот выкрикнул:
– Слыхал я, мужики, што Каин-от у белых служил! И может, он, сволота белогвардейская, и моего брательника Ванюшку расстрелял! И восемнадцати годков парню не было!
«И я слыхал! И я!» – раздалось отовсюду. Поднялся невообразимый шум, и сколько председатель ни требовал угомониться и стихнуть, голоса его никто и не слышал.
Каин съёжился, глядя по сторонам затравленным зверем, как бы ища сочувствия. Но его не жалел никто.
Добившись наконец тишины, председатель райисполкома рубанул рукой:
– Всё, что мы здесь услышали и узнали, – круто меняет дело! Следственные органы, конечно, займутся и проверят, что в этой давнишней истории правда, а что нет… Ты, Овчинников, дашь расписку о невыезде! Ну а ты, Сосновский, чего ж раньше-то молчал, коли так подробно всё знал?
– А што я, доносчик какой? Думал – не моё дело, и без меня кому надо разберутся. Но невмочь стало, когда этот… меня в кулаки-то записал, вот и высказал!
Долго ещё шумел народ. Расходились с собрания уже перед утром. Каин ушёл домой незаметно. Он носа на улицу не показывал, пока не приехала из района милиция и не увезла его.
После этого Каинова бабёшка, встретив отца на улице, въедливо спросила:
– Ну чё, Панфил, радуешься поди, что съел ты моего мужика?!
– Чё знал, то и сказал по совести! А такого дерьма, как Каин твой, я не ем! – отрезал отец, проходя мимо.
Нехорошая болезнь
Жители хутора с ностальгией вспоминали то время, когда в Калиновке работала промысловая артель. Мужики, собираясь вместе, жаловались друг другу: «Тогда хоть немного, да платили и даже ватники со штанами бесплатно выдавали. А теперь что? Донашиваем последние обутки да доедаем последнее охвостье… Как дальше жить?»
Молодые деревенские парни, намучившись голодом, не возвращались с лесозаготовок домой, а устраивались в городе на заводы. Девчонки старались выйти замуж за кого угодно, лишь бы не в деревне. Заключалось много фиктивных браков. Народ научился обманывать и изворачиваться.
Жили мы теперь так: работали в общий котёл, а одежда и еда была своя. Иногда в артели от случая к случаю кололи какую-нибудь заболевшую скотину и за трудодни давали мясо вынужденного забоя.
Бригадиром артели выбрали дельного и расторопного мужика – Чернова Андрея Емельяновича. Бригадир сразу же взялся за дело – перевёз из Долматовой кулацкий дом, в нём обустроил контору, рядом соорудил склад, в который ссыпал семенное зерно. Кладовщиком назначили моего отца.
Потихоньку, с большим трудом, дело пошло на лад. Привезли ещё два дома – в одном организовали детский сад, а в другом сделали общежитие для вновь приезжающих.
От деревенских девчонок, отправленных на лесозаготовки, давно не было писем. «И что это никто из них не пишет? Где же они? Поди, уж неживы? – изболелось сердце у матерей. – На чужой-то стороне и с голоду замереть недолго».
В мартовский весенний день, когда уже днями сильно подтаивало и капало с крыш, к хутору подошли три старухи с котомками за плечами и с бадогами в руках.
– Каки-то баушки ползут, – посмотрела в окно Парасковья. Затем, присмотревшись, воскликнула: – Ой, да вить зимогорки идут! Да чё оне пешком, а где лошади?
Измученные, усталые девчонки зашли в дом. Молча, из последних сил, доковыляли до лавки и обессиленно на неё опустились.
– Ой, думали, не дойдём, падём на дороге, – попив воды, начала свой рассказ Люба, – лошади у нас пали, корму не давали, самим есть было нечего… – Она каким-то забитым, собачьим взглядом посмотрела на мать и промолвила: – Сбежали мы, иначе бы примерли… Много дней шли пешком, измёрзлись, потом зайцами по железной дороге, измучились, сил нет.
Мама скорее налила похлёбки и всех троих посадила есть.
– В Надеждинске я последнее платье продала. А Феня – шаль, чтоб хоть как-то доехать до Ирбита, – продолжила своё повествование Люба. – Ты, мама, не заругаешь за платье-то?
– Да чё уж тут! Хорошо хоть, сама жива осталась. Бог с ним, с платьем-то!
– Замучают тебя, Любша, на лесозаготовках, – вмешался в разговор женщин Панфил, – придётся тебе где-то в городе пристраиваться.
– Я и сама так думаю. Чуток вот оклемаюсь дома и поеду в Ирбит.
Вскоре отец отвёз Любу в город и оставил её у Георгия Фёдоровича. Месяц она прожила у дяди в работницах «из хлеба», а потом нанялась в прислуги к Ольге Михайловне Кондаковой.
Ольга Михайловна, хозяйка двухэтажного полукаменного особняка, в прошлом приёмная дочь купцов Кондаковых, работала детским врачом. Муж её, Черепанов Иван Иванович, был судьей.
В семье Кондаковых нужно было нянчиться с двумя малышами. Стирать детское бельё, мыть полы, прибирать комнаты и готовить обед. Но что делать? Ведь прислуга – это самая последняя должность: вечно быть зависимой и кому-то угождать. Приходилось терпеть и повиноваться, и работать, работать с раннего утра и до позднего вечера…
Постепенно, небольшими партиями, в Калиновку возвратились отправленные на лесозаготовки хуторские парни. Вместе с ними в деревне появились и нехорошие болезни.
– Где-то Якова не вижу? – спросил Кронида Михайловича сосед. – С тобой вить он на заводы-то уезжал?
– В Ирбите он, в больнице остался, – неохотно промолвил Кронид, всем своим видом показывая, что эта тема ему неинтересна.
– А
