чё с им?
– В венерическое его положили…
– Да как же всё это получилось-то? Пошто ты за ним не глядел?
– Недалече от нашего барака был женский. Бабёшек – тьма. Ну, известное дело, наш молодняк, да чё греха таить, и женатые тоже, повадились бегать в тот барак. Любовь у многих завелась. К весне половина наших ночевала в женском у временных милашек. Ну и понахватали всякого добра… Я говорил ему, да разве остановишь? Как-то раз пошли мы с им в баню, гляжу, а у него на теле красные пятна. Я спрашиваю: Яшка, у тебя чё это? А он мне, дескать, сам не знаю, давно уж, так и никак не проходит.
– А чё за болесь-то у его?
– Так ты слушай! – одернул собеседника Кронид. – Я Якову-то говорю: ты не пей из бачка на всякий случай, заведи себе отдельную посудину. Поостерегаться мы стали – ели-пили отдельно. Только до Ирбита доехали, я Яшку к дохтору отправил, и его сразу же, без слов, в лазарет положили. Месяца два теперь пролежит, не меньше… Сифилис у него, – с трудом, скривившись, как от бранного слова, выговорил Кронид.
– Дак вить эта болесь неизлечимая. Теперя навек он опоганенный. Поди, чё другое – не сифилис?
– Да нет, сказали, он самый.
– Вот горе-то! До какого страму мы дожили!
О нехорошей Яшкиной болезни вмиг заговорил весь хутор: «Сроду у нас даже не слыхали о таком, – обсуждали новость бабы и мужики, – вот до чего молодёжь дошла».
Пришло время, и Яшка, выписавшись из больницы, приехал домой. Отец ругал его страшно:
– Вот провалится у тебя нос и станешь ты для людей посмешищем. И будут люди смотреть на тебя, как на падаль, и бежать от тебя, как от чумы.
– Отец, ладно уж, не ругай, – вступалась за сына мать, – он и сам, поди, уж понял. А то ишо один грех будет. Вдруг руки на себя наложит…
«У Яшки болесь-то заглушили или на нутро согнали, но всё равно он заразной, – говорили в деревне, обходя его стороной». Да он и сам старался ни с кем не встречаться. После больницы он ни разу к нам не пришёл.
Мама наказывала Васе: «Ты уж с Яшкой-то поосторожней, не пей, не ешь из одной посудины».
Детский сад
«Может, хоть накормят», – напутствовала меня мама, отправляя в детский сад.
В саду собрались дети со всего хутора – пятнадцать человек. Ходить в садик было далеко – на тот берег, и страшно, так как по дороге подстерегали смертельные опасности – злой гусь, который, завидя меня, шипел и, хлопая крыльями, старался клюнуть побольнее, и Вовка Стихин, который был гораздо хитрее и коварнее гуся.
Вовка как будто специально подкарауливал меня. Дразнился, кривлялся, как обезьяна, высовывал язык. Это было бы всё терпимо, если бы Вовка не кидал в меня камни. У него под рукой всегда был целый «арсенал боеприпасов»: обломки кирпича, галька и черепки. И, надо сказать, упражняясь каждый день, он был очень натренирован и часто попадал в цель.
Как-то раз дедушка Осип, увидев такое безобразие, попытался приструнить снайпера Ваську: «Ты чё делаешь, варнак? Пошто бросашься? Ишь, разбойник! Скажу вот отцу-то!» Вовка убежал в ограду, но тут же его рожа высунулась из-за столба калитки. Он скорчил гримасу и запел неприличную песню.
Жаловаться на Вовку было бесполезно. Он был единственным ребёнком в семье, и все в деревне говорили, что он крайне изнежен отцом, дедом, бабушкой и матерью.
Что делать? Пришлось мне приспосабливаться. Я, не доходя до контролируемого Васькой участка дороги, останавливалась и ждала Алёшку с Нинкой, чтобы миновать опасное место втроём. Когда нас было трое, мы тоже имели «боеприпасы» и могли успешно отразить Васькин артобстрел.
В садике нас встречала воспитательница Анна Петровна Шнюкова.
Однажды мама отправила меня к ней домой за нитками, и я, воспользовавшись моментом, побывала у воспитательницы в гостях.
Хозяйка сидела за столом. Перед ней лежал конверт и чистый лист бумаги. Она подняла на меня красное, опухшее от слёз лицо и, молча кивнув, жестом указала, чтобы я присела на лавку.
Я недоумевала, что же у ней случилось? Что она так убивается, плачет, о чём слёзы льет? Должно быть, беда или умер кто?
– Пашенька, свет мой ясный! И на кого ты оставил меня, голубь мой сизокрылый? Где ты летаешь, мой муженёк? – вдруг стала причитать Анна Петровна. Она взяла в руку перьевую ручку и вывела на чистом листе первую строку. И слёзы, как дождь из водосточной трубы, полились на бумагу.
Мне было и смешно, и странно. Я никогда не слышала таких причитаний и не видела ничего подобного. Хозяйка, должно быть, уже давно забыла о моём существовании, и я уже битый час провела, сидя на лавке у порога, и мне порядком надоело рассматривать обстановку её чистенькой избы и увеличенную с большую икону фотографию Пашеньки, стоящую на столе.
Анна всё продолжала плакать, причитать и стенать. На минуту успокоившись, медленно, буква за буквой, выводила слова на листке. А так как она была почти неграмотна, то эта церемония – письма со слезами и с причетами – заняла больше, чем полдня.
Я не один раз выбегала из избы, посидела на крыльце, успела побывать за оградой, заглянула в конюшню, где курица усиленно объявляла, что снесла яйцо, а петух, деловито разгребая мусор, сзывал весь свой гарем. Я сходила на реку, поиграла на плотике. Даже успела порядком проголодаться, но, когда заглянула к Анне Петровне в избу, она всё ещё сидела и писала, обернув голову полотенцем, смоченным водой. Слёз уже не было, только вздохи да судорожные подёргивания.
Наконец письмо было написано, запечатано в конверт и положено на божницу ждать почтальона. Перецелованный на сто раз портрет был возвращён на своё место и теперь висел на стене. Все письменные атрибуты убраны со стола. Только тюрбан из полотенца остался на голове… Потом хозяйка долго умывалась под рукомойником, причёсывалась, пила воду и только сейчас удостоила меня вниманием: «По чё пришла?» Я объяснила. Она открыла резную деревянную шкатулку и подала мне то, что нужно. Я бегом побежала домой.
– За смертью тебя посылать! – пожурила меня мать. – Где шаталась целый день? Опять на реке? Послала тебя по делу, а ты…
– Анна Петровна мужу письмо писала! – попыталась оправдаться я.
– А язык-то у те есть?! Спросила бы – она нитки бы и дала! Чё ждать-то! У-у-у! Терпеть не могу таких растяп!
Наш
