боднуть», – подумала я. Секунда, и ничего не подозревающая Шурка вылетела за окно в грязь. Громкий Шуркин рёв, наверное, слышал весь хутор. Её тётушка Нина Еварестовна через каких-то пять минут была уже в детском саду. Она набросилась на меня с руганью, и я вне себя убежала домой, изо всех сил хлопнув дверью напоследок.
Дома никого не было – двери были закрыты. Я долго сидела на крыльце, ходила по двору, в огород за репой и морковью.
– Маньша, ты чё сёдни дома? – издалека послышался голос мамы. – Почему не в садике?
– Больше я туда не пойду ни-ко-гда! – отчеканила я по слогам. – Я дома робить буду!
– А в чём дело-то?
– Я Ульянину Шурку нечаянно вытолкнула из окна – мы играли коровой! – шмыгнув носом, жалостно произнесла я. – И ещё – Нинка Еварестова дразнится! – решила добавить я в своё оправдание. – Не пойду туда, хоть убейте.
– Ты сама-то хороша тоже, нечего сказать, – беззлобно промолвила мама и занялась работой, а я изо всех сил принялась ей помогать.
Тем временем воспитательнице пришло долгожданное письмо, в котором её Пашенька, которого она так ждала, написал: «Живи одна, меня не жди, я тут женился. Прости меня, Анна, но жить с тобой не буду, не могу».
Через три месяца Павел Шнюков приехал в Калиновку возмужалый, красивый, даже чуть-чуть выше ростом стал. «Вытянули тебя в армии!» – шутили односельчане. «Там кого хочешь вытянут», – отшучивался Павел.
Остановился он у снохи и племянников. На хуторе Павел прожил всего три дня. За это время снохе Ефросинье нарубил дров, перекрыл на избе крышу. Сходил к Анне, забрал вещи. Анна, видимо, ещё на что-то надеялась, нажарила, наварила, настряпала, купила бутылку водки. Но Павел за стол садиться не стал, сколь она ни упрашивала.
– Не буду, Анна, ни есть, ни пить у тебя, не за этим пришёл! Отдай мне одежду, и больше ничего не надо. Прости меня, но я больше так жить не могу, как ты живёшь, – Павел стоял у порога, не желая проходить в глубь избы, – я видел другую жизнь, других людей. Может, я в сто раз беднее буду жить, но не так, по-своему. Тебе никогда меня не понять… Я тебя никогда не любил. Меня старший брат силой женил на тебе. Детей у нас нет. Чего ж ещё? Зачем портить жизнь один другому? Я нашёл себе. И я уверен, что и ты найдёшь такого, какого тебе надо. Не судьба, видно. Прощай!
Где правда?
– Как там наша бабушка? – спросила мама, посмотрев на меня. – Федьша-то с Костей после лесозаготовок домой не вернулись, в Надеждинске робить остались… Пойду-ка я, завтра её попроведаю.
– А я, а я?!
– А ты дома, по хозяйству останешься, – полушутя-полусерьёзно ответила мама.
Ну как я могла остаться дома, если мама собралась идти не куда-нибудь, а к бабушке, к моей бабушке Сусанне! Я так просилась, столько канючила, что мама засмеялась и сдалась:
– Ладно уж, вместе пойдём! Только ведь шибко рано вставать надо, да и идти-то не близко!
– А ничё, мама!
Встали мы на рассвете, мама подоила корову, и мы пошли. Было прохладно, зябко и сыро от обильной росы. На покосах, точно толстые барыни, стояли круглобокие зароды. Нет веселее сенокосной поры в лугах. А уж воздух! Дыши – не надышишься!
– Да, кажись, сам бог вас послал! – обрадовалась нам бабушка. – День-то вон какой! Покос я выкосила, так да сяк сгребла, скопнила. А вот метать-то как? Никите Осиповичу говорила, обещал, да вить у его тоже своя работа. Вот сёдни мы и соберём сено в стожок! Острою[116] мне уж поставили, веток-подпор я сама нарубила.
Сейчас я самовар поставлю, чайку попьём, – засуетилась Сусанна, – да и пойдём, благословясь, стаскивать сено-то к остожью[117].
– Некогда, мама, чаи распивать, поедим так, да и пойдём скорее, – махнула рукой Парасковья. – Ты бы уж совсем к нам переехала. Чё тебе одной-то тут мучиться? Восемьдесят второй год, а ты всё сено косишь да дрова рубишь.
– О, дрова-то пустяк. Лес-то рядом. Я сушняк завсегда могу притащить, а вот с сеном хуже. А насчёт того, что к вам переезжать… А вдруг вернутся домой-от басурмане? Как оне без меня-то будут?
– Да проживут как-нибудь! Мужики ведь уже – скоро в армию! – недовольно воскликнула Параскева, вспоминая непутёвых Федьку и Костю.
Мы поели и пошли метать в стог сено. Мама с бабушкой стаскивали сено на вилах и сразу укладывали в стог, я за ними подскребала (подбирала упавшее с вил сено).
– Маньша, залезай на стог, притаптывай сено! – приказала мне мать.
Я уже не раз стояла на стогу и знала, как притаптывать. Это ведь одно удовольствие! Ходить вокруг острои, приминать сено, чтобы стог был красивый и не кривобокий. Это своего рода искусство. Стог растёт, становится выше и выше, с него далеко видать кругом!
Бабушка нет-нет да и подаст мне наверх осиновых веток, их надо уложить на стогу крестом, завив вершинками за острою. Это чтобы стог не оседал и сено ветерком продувало.
Я смотрю с высоты, как мама и бабушка, обсыпанные сенной трухой, то с одной, то с другой стороны умётывают стог, прихлопывают его бока вилами. Вот, наконец, и последние пласты: «Маньша, вершись!» – кричит мне снизу мама. А я уж знаю, как надо вершиться. Остроя теперь только чуть-чуть выставляется из стога, держаться наверху трудно – места мало, – только лишь ступить ногой. Мама и бабушка подают мне сено уже совсем маленькими пластиками, я аккуратно укладываю их у острои.
– Маньша, лови верёвку! Слезай!
Держась за верёвку, я съезжаю, будто зимой с горки. Мама и бабушка напоследок сгребают осыпавшееся возле стога сено, мы собираем его в мешки и идём домой.
Пока бабушка кипятила воду в самоваре, мы с мамой три раза сходили в лес за хворостом.
– Вот бы ночевали у меня, гостьюшки предорогие, работницы мои славные! – упрашивала нас бабушка, смотря на нас подслеповатыми глазами, наполненными радостью встречи.
– Идти нам надо, чтоб к управе домой поспеть, а то отец браниться будет! Я ведь даже корову подоить никому не наказала! – со вздохом ответила мама.
…Мы пьём чай. Из открытой створки окна веет прохладой и запахами выкошенных лугов. Благодать… Красота… Мир и покой!
«Вот бы мне теперь маленькую избушку жить-то, – подливая чай, говорит бабушка, – на што мне такой дом? Зимой и так уж горницу не топила. Не надо было малуху-то нарушать. Не дано человеку знать наперёд. Пошто бы вот Ондрию с Харисой умирать?
