Детей вот оставили, ни туды ни сюды, мне на мученье. Отправили их осенью на заготовку леса – одна осталась, да и при них-то ишо хуже. Чё заробят – пропьют да пьяных товарищей наведут. Одно расстройство – оба в дедка Захара. Без отца, без матери дак чё из них вышло? Ничё путного. А вот отец-то бы был, этого бы и не было. Жисть-то наша, да не нами устанавливается…
Я вот ночами лежу на печи да всю-то ноченьку думаю о своей жисти. Век-от мне Господом долгий дан. Штоб, значит, мук больше всех перенести…
Зимой, под весну, наш хутор волки одолевают, проклятущие. Видимо их невидимо, к дому подбираются, воют на всяки голоса. А я лежу без сна и в уме всё перебираю и думаю, вот, Паня, ведь родитель мой шибко богатой был. А на его богатстве как будто проклятье какое было. Даже чё он дал мне в приданое – всё прахом пошло, ни от чего пользы мне не было. Корову, лошадь дал – от сибирки сгинули. Одёжу я распродала всю, чтоб новую лошадь и корову завести…
Всю жисть несчастья сыпались, как горох из худого мешка, на нашу семью. Вот и дом теперь стоит бесполезный, ничё ни к чему. Не надо было у Фёдора дом-от покупать. Лучше уж у кого-то у чужого. Фёдор и сам скоро обеднел и умер, и ребята его стали нищими – по строкам пошли.
Строил церковь, а где она? Как век ничё не было! На том месте голым-голо. От всего богатства только ямы остались, где глину для кирпичного завода брали. Прядеинцы их заваливают-заваливают, уж весь хлам туда свезли и завалить не могут. И если в копанцы падёт какая скотина, недобрым словом вспомнят Елпановых… Вот и думай, как жить-то. Где правда-то?»
Живые картины
«Робята! Савва Рогачёв едет! Кино везут!» – далеко по хутору разносится крик бегущих за телегой киномеханика пацанов.
Жители Калиновки, бросив дела, потянулись к народной избе смотреть живые картины.
Ребятишки первые забили все углы, но вскоре разочаровались. Оказывается, картины можно показывать только в полной темноте. Ставней у избы не было, а занавесить окна было нечем.
Киномеханик Рогачёв решил во что бы то ни стало ждать темноты, и сеанс начался только в полночь. Ребятишки, не вытерпев долгого ожидания, уснули вповалку на полу. Молодёжь шушукалась по углам, в темноте парни садились на колени к девкам, тискали их. Время от времени раздавался женский визг. Мужики и бабы ругались: «Этак мы и до свету просидим тут! Утре, не спавши, на работу! Эй, Рогачёв, начинай, хватит резину тянуть! Темней этого не будет!»
– Эй, кто первый динаму вертеть? – смилостивился Рогачёв. – Проходи! Не стесняйся!
– Я! – протиснулся к киномеханику мой брат Василий.
– Картина сёдни долга, в семи частях. Вертеть ровно – без подёргов, – строго сказал механик.
Я тоже сижу в зрительном зале, от духоты и табачного дыма болит голова. Хотя двери народной избы раскрыты настежь, свежий воздух не поступает. Я почти сплю, но прилагаю титанические усилия и таращу глаза на белый лоскут на стене.
Наконец Рогачёв настроил кинопроектор. Всё готово. Киномеханик, как заправский командир, отрывисто командует: «Динама!» Многие просыпаются. Я вижу, как Василий стал вращать какую-то рукоятку – сначала плавно, медленно, потом всё быстрее-быстрее.
«Так! Ладно!» – кричит что есть мочи Рогачёв.
«Динама» запела, завыла, загрохотала, загремела на все голоса. В аппарате вдруг что-то вспыхнуло, загорелась лампочка, и золотистый луч, в котором кружились и плясали пылинки, прорезал пространство над головами сидящих людей. Аппарат застрекотал, как жнейка на поле.
Рогачёв достал круглую железную банку, вынул бобину с фильмом и, повысив голос, сказал замершим в ожидании живых картин зрителям: «Товарищи, прошу не курить! Огнеопасно!» Затем он сноровисто вставил ленту в аппарат, чем-то щёлкнул, и на экране появилось расплывчатое изображение. Киномеханик засуетился, что-то повертел, подрегулировал, и картинка приобрела резкость, но вдруг выяснилось, что кино мы смотрим с конца – задом наперёд.
– Товарищи, может, эту часть пропустим, она неинтересная? – говорит Рогачёв.
– Как это пропустим?! Подлая твоя душа! Ты што нам привёз? По чё приехал? – кричит возмущённый Филипп, страстный любитель всяких зрелищ. – Перематывай взад! Да поживее, а то не посмотреть нам твоё кино до завтре!
– Ты, сукин сын, должон был всё заранее приготовить днём, – ругают мужики киномеханика.
Василий уже устал крутить динамо – вспотел, а кино мы так ещё и не видели.
– Ты, Вася, как я вижу, уж сопрел весь. Иди, отдохни, – подошёл к нему Яшка Еварестов и сразу же взялся за рукоятку динамо.
– Спасибо! – Вася, вытирая пот рукавом рубахи, поблагодарил друга.
Кино незвуковое, по экрану пробегают титры, но прочесть их никто не успевает. Рогачёв, зная наизусть текст фильма, озвучивает диалоги сам, при этом, чтоб все слышали, орёт так оглушительно, что голос его разносится далеко за пределы народной избы.
– Фильм называется «Дочь партизана», – хриплым прокуренным голосом объявляет киномеханик.
– Глякось, робя, места-то на наши похожи, и люди таки же и так же живут! Чудно! Интересно! – раздаётся громкий шепот.
– Да неуж остальны-то ничё не видели и не знали, што у их враг от белых посланный? – громко удивляется один из зрителей.
– А кто знат? Мы тоже про Каина ничё не знали, – объясняют ему с другого конца комнаты.
– Тише, товарищи! Не мешайте! – восклицает Рогачёв.
На улице наступает утро, в народной избе избе становится светлее, и изображение на экране тускнеет, но люди всё равно досмотрели фильм до конца.
– Шатаетесь, беса тешите! – встретила дома нас мама. – По всей ноче! Чё не видали? Теперя не спавши на работу… Маньку с собой увели. Больше у меня штоб сроду не хожено было!
Мужики поели и ушли на работу, а меня она ещё долго пилила: «С этих-то лет будешь ночами шататься. Долог век покажется». И весь день на меня дулась, не разговаривала, но к вечеру спросила:
– Ну и чё там показывали? Про чё говорилось-то?
– Про врагов советской власти, про кулаков, – начала я.
– И дались им эти кулаки, как будто боле и смотреть не про чё, – рассердилась мама, – и так уж это надоело. Да ишо в кине-то про то же показывают, дураки! Боле не пойдёшь! Дьявол это всё выдумал. Правильно в Апокалипсисе сказано: «Оживёт картина зверя!» Вот оно, дожили. Антихрист пришёл на землю! – мать вытянутым, как стрела, пальцем указала в окно. Но потом, немного успокоившись, продолжила: – Хотя ране тоже было, я ишо в
