Только нет зеленых чернил - Наталья Александровна Веселова

ненавистью. – Хочешь нас бросить – пожалуйста. Никто тебя не держит. На коленях ползать не будем. Обойдемся». В этот момент Стася почему-то почувствовала себя мужем, который намерен покинуть молодую жену с младенцем… Даже если бы она подала на маму в суд – хотя такой позор и предательство допустить было невозможно, но все же, – и в этом случае одна треть квартиры, полагавшаяся ей после приватизации, обеспечила бы им с Ильей лишь крошечную студию за МКАДом на двоих, а снимать в Москве квартиру, в одиночку обеспечивая все остальное… Собственно, это тоже могла бы быть только студия, но – чужая… Вновь и вновь Стася убеждала себя в том, что вот она еще чуть-чуть, самую малость постарается – и мама поймет наконец, какая у нее верная и надежная дочь, развернется к ней лицом, и станут они вдвоем мирно воспитывать маленького любимого Илюшу…

Но когда мальчику было почти восемь лет и он перешел во второй класс, над Стасиной жизнью неожиданно взошло солнце. Они снимали тогда дачу в идиллической подмосковной деревеньке (озеро, роща, луг), и по соседству подобралось еще несколько дачников с детьми примерно одного возраста: кроме Стаси, ее матери и Илюши, на их пятачке жили молодая, очень красивая разведенная женщина Анечка с мамой и маленькой дочерью и бабушка с внучкой, к которым приезжал по вечерам и на выходные веселый, благодушный папа Олег, а мамы и вовсе не было – загуляла мама, как шепотом поделилась со Стасиной матерью бабушка… Сначала подружились, как водится, не обремененные условностями дети в их удобном узком переулочке – без машин, но с юными березками по краям – и принялись хлопотливо возводить уродливый шалашик. Постепенно подтянулись и скучавшие по вечерам родители: Стася с ее длинным учительским отпуском, Аня, целый день удаленно ведшая бухгалтерию чуть не пяти предприятий, и Олег, бизнесмен средней руки из вовремя опомнившихся интеллигентов. Бабушки мило чаевничали за белым тюлем трех веранд поочередно, взрослые и дети пекли в сумерках деликатесную картошку в золе, устраивали длинные прогулки то за цветами, то за черникой, то за лисичками…

Но довольно скоро стало ясно, что поначалу тесный триумвират среднего поколения становится все менее и менее состоятельным. Олег и Стася сперва неосознанно, но потом уже с ясным намерением вытесняли пленительную красавицу Анну из своего крепчающего союза. Да и дети их – Илюша и Машенька – по-хорошему сдружились между собой, щедро обменивались игрушками и даже строили какие-то смелые планы на будущее (Стася однажды подслушала: «Устроим с тобой вон на том ручейке запруду – и все головастики будут наши»). Вдобавок Илья впервые с лаской тянулся к матери, в отпуске получившей богатый, но несложный заказ на компьютере и поэтому не имевшей нужды мотаться в Москву и обратно, да и всеобщая летняя благостность играла сближающую роль: купались, придумывали совместные забавы, устраивали пикники… С благодарностью и бурно затопляющим все вокруг теплом Стася видела, как по-отцовски возится Олег – крупный, бородатый, иногда неуклюжий, но очевидно сердечный человек – с ее доверчивым сынишкой, сразу почуявшим крепкую и надежную мужскую руку и потянувшимся к дотоле неведомой доброй силе. И Стасино сердце дрогнуло. Смущенно сталкивались их глаза, невзначай соприкасались в игре или заботе о детях руки – и потихоньку пела, просыпаясь, душа; смешными и внимания не стоившими казались неизменные материнские уколы и придирки… В ней росло – большое. Иначе она не умела – не смела – сказать даже сама себе.

Как-то раз после прогулки по непритязательному парку аттракционов в близлежащем подмосковном городке они вчетвером (Аня давно уж несколько обиженно отдалилась от них со своей неженкой-дочкой в вечных глаженых кружевах, не позволявших полноценно участвовать в шумных, заведомо грозящих порчей одежды забавах) зашли в симпатичную чайную-пирожковую. Полутемная прохлада, приветливая девушка за стойкой с травяными чаями, бело-синие расписные изразцы, резные панели мореного дуба (Стася запомнила и взяла на заметку небанальный ретростиль интерьера). Пока дети шумно выбирали хитрую выпечку, она присела за низкий столик – и тут Олег обернулся от прилавка с немудрящим вопросом: «Будешь мятный с чабрецом?» А у нее вдруг к горлу подкатил ком. Подумалось, что и девушка в кружевной наколке, и редкие посетители, жмущиеся к кондиционеру, – все принимают их за обычную московскую семью: родители и двое ребятишек погуляли и зашли выпить чаю, ничего особенного… «А вдруг через год так и будет?! А может, у нас и общий ребенок к тому времени уже появится?!» – пришла головокружительная мысль – и даже сердце зашлось от такой перспективы. «Нет, это не для меня, – сразу же осадил ее внутренний цензор желаний. – Такого со мной случиться не может…»

Само собой теперь получалось так, что, угомонив ближе к десяти часам вечера обоих вечно жаждущих продолжения детей, Стася с Олегом встречались за калиткой и шли гулять по засыпающему поселку. Наедине оба держались сначала слегка стеснительно, толковали все больше об искусстве или нехитрой жизненной философии, но постепенно начали делиться пережитой болью, которой с избытком хватало у обоих, – то есть каждый неосознанно давал другому некоторую власть над собой, но было это не стыдно и не страшно, потому что страдание, пережитое собеседником, неизменно казалось знакомым и похожим на собственное. Оба инстинктивно не торопили события, не опасаясь, что дачный роман не успеет пройти положенный круг до конца стремительно блекнущего лета, – потому что понимали: грядет начало другого лета, почти, а возможно, и без «почти», вечного. В конце концов, именно эта бережность друг к другу, страх причинить ненароком новую боль, неловко коснувшись какой-нибудь не до конца зажившей раны и сыграли с ними злую, страшную шутку. Может быть, успей они начать хотя бы целоваться, и поначалу мягко и плавно съезжавшая по склону лавина чувств набрала бы неостановимую силу и скорость. Но в ту последнюю ночь, проводив Стасю до калитки, Олег поцеловал ей, как обычно, руку, чуть задержав ее в своих ладонях, – и только.

Илюша давно спал. Мать читала на веранде и, столкнувшись с сияющим взглядом вознамерившейся проскочить в свою комнатку дочери, вдруг с шумом отшвырнула журнал и подняла на нее исполненный откровенного возмущения взгляд.

– И долго ты еще собираешься позволять водить себя за нос?! – рявкнула она в лицо Стасе. – Когда глаза-то уже откроешь?! Или ты совсем безнадежная идиотка?!

И – странное дело – уверенный, безапелляционный тон мамы сразу как ледяной водой окатил Стасю. «Мама что-то такое видит… ужасное… – мелькнула в ней беспомощная, лишающая сил мысль. – Что-то, чего я не замечаю…»

– Если б одной тебя касалось – да так бы тебе и надо,