однообразный узор греческого меандра, прерванный лишь раз за два века девятилетним мальчиком, который взглянул на свое будущее, привязал на шею веревку с кирпичом и прыгнул с пешеходного мостика на два фута{13} глубины. Не считая смелости, он обладал семейной стойкой целеустремленностью и таки утонул — прерванный узор, скоро замазанный известью молчания.
— Потерян один золотой час, инкрустированный шестьюдесятью алмазными минутами…{14}
Выдержка из часто цитируемой проповеди его отца. От всего приятного можно ожидать если не категорического зла, то хуже — траты времени. Сентиментальные добродетели давно уже выкорчеваны из их систем. Они не считали нищих божьими друзьями. Нищих духом — другое дело. Тяжелый труд — то выражение благодарности, которого хочет Он, и так уж заведено, что по пути в виде случайной награды могут накопиться деньги. (Так и завелись деньги в семье Гвайна: не одобряя лакомств, предыдущий Гвайн открыл фабрику овсяных хлопьев и немало преуспел. Не одобряя практически все, кроме сложных процентов, его потомки умножили состояние до почти нескромных масштабов, лишь сейчас сократившихся в самый раз).
Гвайн женился на Камилле в год после смерти отца. Свадьба во всем прошла как положено, не считая внезапно оборвавшегося на высокой торжественной ноте свадебного марша. Мисс Ардит, атаковавшая орган регулярно с самого лишения девичества на рубеже столетий, замертво упала на клавиатуру, зажав острым подбородком ре мажор. Затем еще неодобрение тетей Мэй отца Камиллы — Городского Плотника, человека, по слухам, индейской крови, который шумно гулял на свадьбе. Тетя Мэй предпочитала исключить его из своих планов, раз уж он крещен в христианский здравый смысл и его спасение было его делом, в отличие от изможденной компании лапландцев, уже тогда подвергавшихся преследованиям представителей одного из обществ, через которые она занималась добрыми делами. Теперь те язычники далеко и вряд ли бы стали распевать безбожные песни на Саммер-стрит ни свет ни заря.
Камилла принесла Гвайну сына и ушла невинной в землю; невинной, по крайней мере, в глазах людей. Белый катафалк Сан-Цвингли предназначался для детей и дев. Для порочных и оскверненных имелась черная махина, от которой Гвайн отвернулся в тот же миг, как ее завидел. — Она бы никогда в такой не села, пробормотал он по-английски, обращаясь не к стоявшему рядом священнику Сан-Цвингли, а словно к кому-то внутри себя. А перед тем как гроб закрыли в последний раз, Гвайн остановил их, чтобы снять с Камиллы сережки — тяжелые византийские кольца из золота, что все последние годы жизни контрастировали с ее изящными скулами. В первую неделю брака их показал Камилле друг-археолог, которого Гвайн с тех пор не видел, и, заметив деликатные проколы в ее мочках (проделанные много лет назад с иглой и пробкой), сказал со смехом: — Бери, если сможешь носить…, не зная Камиллу, не зная, что она выбежит с золотыми кольцами в кулаках, и удивившись (хотя не удивился Гвайн), когда она ворвалась с диким блеском в глазах и с золотыми сережками в ушах, залитыми кровью.
Теперь, хрупкой ложью и обещанием плетеной бутыли святой воды из печально известного северного источника, он раздобыл белый катафалк, чтобы поднять ее на холм обновленной, как ремонтантная богиня, ежегодно выходящая из пруда с возвращенной девственностью. В этой неувядающей невинности: — Если бы только было время…{15} Он всю ее жизнь слышал в голосе жены эту тоскливую жалобу. — Если бы только было время…, спросила бы она его совета. — Что мне делать в Чистилище?.. Где все говорят по-испански? Я никогда не была в Чистилище, и никто… Я не боюсь, ты же знаешь, что я не боюсь, но… если бы ты только объяснил, что мне делать…
Гвайн неопределенно стукнул по женскому профилю на каменном щите дона Филлипа V, что высился над ним, отражая на город впалой поверхностью безносого лица неподвижный холод, ниспавший с белых пиков Сьерра-де-Гвадаррамы к северу. — El aire de Madrid es tan sutil, que mata a un hombre y no apaga a un candil[7], читал он где-то, и этот смертельный холод словно исходил не снаружи, а расползался по его телу из самого мозга костей. Ложный рассвет прошел, солнце готовило небо к своему появлению, и гам обрывком совершенства, без ведома забытого на краю земли, лежал изгиб старой луны — перед пламенем, что под нимется погасить холодную тишь ее власти.
На преподобного Гвайна снизошло ощущение освобождения. Спасения от чего-то или к чему-то — того он не знал. Чувствовал только, что где-то вне его сознания принято решение: что теперь он обязан последовать ему и узнать его смысл потом. Время еще будет.
Время еще будет: как раз когда солнце протолкнулось из-за грани земли в чуде своего явления и затем, уверившись в своем достижении, продолжило неспешный подъем в день.
Преподобный Гвайн собрал вещи и медленно двинулся по полуострову. Он видел людей и реликвии, движение и разрушение, накопление времени в стенах, упавшие ворота, монохромные мозаики, возвращавшиеся к краскам римской жизни, если окатить их ведром воды, разбитые лики соборов, где время не шло, а застаивалось, и они не были свидетелями его разрушения, а хранили впредь. Он шагал по городам, преследуемый возгласами торговцев, покупок бутылок, продажи метел, их возгласы — крики людей в агонии. Его преследовала по улицам отчаянная надежда на счастье в исковерканных мелодиях шарманок, и он останавливался понаблюдать за детскими играми на мостовой, отыскать там, как искал в скатах крыш, очертаниях лестниц, коридоров, спален и кухонь на стенах, еще стоящих там, где рухнуло само здание, или в тени спинки кресла на однообразном кафельном полу, намеки на устойчивые закономерности, означающую форму{16}. Он заходил в соборы, выпотрошенную мечеть в Кордове, могучую громаду в Гренаде и ту суматошную готическую выставку в Бургосе, где, некогда говорили, вывешенный крепко прибитым Христос сделан из набитой человеческой кожи, но теперь сходил за чучело из бизоньей шкуры — материала подиковиннее, — напоминая своим комизмом русалку, собранную из обезьяны и трески. Гвайн коллекционировал всякую всячину — со священным смыслом по отдельности, но языческую из-за его всеядности. Он даже попал на корриду, когда начался сезон.
При этом редкий встреченный знал о Сан-Цвингли. Те, кто все же слышал о городе, припоминали то единственное, чем он отличился в ходе событий века. Двенадцать лет назад там зверски напали на одиннадцатилетнюю девочку, когда она возвращалась со своего первого причастия. Через несколько дней она скончалась. У виновника обнаружилась болезнь, которую, верил он, могут
